Внутри Карамазовых

Существует мнение: Достоевского трудно читать. Масла в огонь подливают сценаристы: адаптировать произведения писателя для кино и сцены — адская мука, а играть его героев — испытание на прочность для актёров. И всё же Достоевского ставят. Одна из последних инсценировок в России — спектакль Русского академического театра драмы имени М.Ю. Лермонтова.

Поднимите мне веки

Прародителем русского нуара — детектива, обращённого во внутренний мир героя, — считается Николай Васильевич Гоголь, и это во многом справедливо. Психологизм в творчестве Гоголя занимает заметное место. За пределами «Вечеров на хуторе близ Диканьки» и «Миргорода» события разворачиваются в Петербурге. Произведения из цикла «Петербургские повести» («Нос», «Портрет», «Шинель» и другие) обнажают болезненные глубины человеческой психики.
Местом действия первых романов Достоевского также является Петербург. Писатель называет его «городом полусумасшедших» и лишь с годами приходит к пониманию: столица вбирает в себя пороки всего общества, а по масштабам абсурда и деспотии жизненного уклада провинция, пожалуй, превосходит столицу.

Мир «Братьев Карамазовых» тяжёл и смраден, ограничен рамками эпохи и того беспощадного реализма, которым так восхищались прогрессивно настроенные современники Достоевского и за который его ненавидели реакционеры.
Сегодня у Достоевского — свой читатель. Он не считает возможным всеобщий нравственный прогресс, но если читатель этот — театральный режиссёр, то рано или поздно он отчается на постановку сложнейшего литературного наследия.
Спектаклей по «Братьям Карамазовым» в современной России поставлено несколько. Перенести на сцену весь роман никто не смог, так что Баатр Колаев, взявшись за инсценировку, обрёк себя на поиски понятной и всеобъемлющей трактовки сюжета. Поиски, вероятно, были мучительными, однако не бесплодными, поскольку и сама стеснённость театра в выразительных средствах по сравнению с кинематографом пошла решительно на пользу спектак­лю: зрителя не отвлекают уличные съёмки и прочий визуальный шум.
Всё происходит здесь и сейчас: нам открывают глаза на жалких, преступных, «артистически жестоких» персонажей, настолько живых в своём сценическом воплощении, что действительность за пределами зрительного зала становится призрачной, как отлетающий сон.


Алёша — русский инок в миру

В предисловии к роману Достоевский пишет: «…хотя я и называю Алексея Фёдоровича моим героем, но, однако, сам знаю, что человек он отнюдь не великий, а посему и предвижу неизбежные вопросы вроде таковых: чем же замечателен ваш Алексей Фёдорович, что вы выбрали его своим героем? Что сделал он такого? Кому и чем известен?» Ответов на эти вопросы в романе действительно нет.
Фёдор Михайлович, впрочем, намеревался писать продолжение «Братьев Карамазовых», где Алёша должен был стать центральной фигурой повествования, «человеком завтрашней России». Среди его прототипов литературоведы называют революционера-террориста Дмитрия Каракозова, совершившего покушение на Александра II, и молодого митрополита Антония. И тот и другой являют собой вершины самопожертвования, но также показывают, какими разными бывают пути к достижению общественного блага.
По книге антипод Алёши — старший брат Иван. В интерпретации Баатра Колаева зло разрушает Ивана Карамазова, доводит до помешательства, а на сцену врываются бесы — велеречивые, циничные. Целая шайка ловцов человеческих душ: «Можно ли веровать в беса, не веруя совсем в Бога?.. О, очень можно, сплошь и рядом. Уверен, что такую веру вы находите всё-таки почтеннее, чем полное безверие». С реквизита и контекста считываются не только персонажи одноимённого романа Достоевского, но и булгаковский Воланд со свитой.

Алексея Карамазова и чёрта-предводителя играют два Антона — Артамонов и Воробьёв. Играют убедительно: Алёша в спектакле — плоть от плоти герой Достоевского, тихий, любящий, чрезвычайно доверчивый. Похож он на Иешуа? Определённо да, но, скорее, как инок. Всепрощения в нём меньше. Когда Иван (актёр Виталий Зайцев) загоняет его в угол вопросом, расстрелять ли человека, распявшего ребёнка, Алёша соглашается: «Расстрелять».
Лукавый на лермонтовских подмостках уступает Воланду в степенности. Он злее, моложе и, похоже, ещё только догадывается, что «милая, барская, прихотливая праздность» берёт в человеке верх над любыми порывами, будь то желание осчастливить весь мир или же погубить его.


Дмитрий Карамазов и другие

Дмитрий — старший, нелюбимый сын помещика Фёдора Карамазова, унаследовавший от него разгульность, расточительство, подлый и вместе с тем метущийся нрав. Эта двойственность даёт суду основания подозревать его в убийстве отца из-за денег.
Вокруг судебного разбирательства, собственно, и разворачивается действо на сцене. Великолепный Денис Энгель в роли слуги закона уже одним бесцветным голосом создаёт характерную для зала суда атмосферу. Лишённый эмоций судья, однако, на редкость дотошен: допросы следуют за допросами, пока, наконец, не всплывают на поверхность истинные обстоятельства дела.
Ни Митя, соперничавший с отцом за Грушеньку и люто его ненавидевший, ни брат его Иван, всерьёз помышлявший об убийстве родителя, дальше преступного умысла не зашли. Фёдора Карамазова убил незаконнорождённый сын Павел Смердяков — болезненно худой, с безумным взором, преследуемый тягой ко всему дурному.
Роль играет актёр Владислав Загарский, и нет в нём словно бы ничего намекающего на родство с помещиком — грузным любителем возлияний и женщин в исполнении Андрея Патрикеева.
Смердяков не борется со своими демонами, как Дмитрий или Иван, он сам — бес. Прикончивши отца, бросает тень на братьев и прощается с жизнью по-иудиному — в петле. Наиболее близка ему по степени духовного уродства Лизонька Хохлакова — калека с ангельским лицом и садистскими наклонностями (исполнительница роли — Дарья Колесникова).

Смущает в спектакле разве только «мачизм» Мити Карамазова (актёр Олег Краснопеев). У Достоевского отношения Дмитрия с Катериной Верховцевой и его связь с Грушенькой отличает глубокая проработка характеров. На сцене любовная линия выглядит скомканно. Едва ли эпатажная пластика и элементы стриптиза равноценны психологизму в романе.
За исключением вышесказанного инсценировка Баатра Колаева мало грешит смешением жанров и стилей.
«Телемост» с преисподней не в счёт. Если бы ада с крючьями не было, il faudrait les inventer*, рассуждал Фёдор Павлович Карамазов и был по-своему прав. А коль скоро арена борьбы добра со злом по Достоевскому — душа человека, режиссёр стирает грань между нуарным детективом и мистикой.

Елена ЛОБАНОВА

___________________
*Их следовало бы выдумать (франц.).