План полётов длиною в жизнь

В феврале 1976 года, когда за окном  настоящий мороз, Юра Скоробогатов с волнением подошёл к проходной тогда Абаканского объединённого авиаотряда. Он шёл на свою первую в жизни смену, не предполагая, что аэропорт станет для него вторым домом. 


Всё серьёзно

Пять десятилетий в профессии. Это не просто трудовой стаж. Это — целая жизнь, вплавленная в рёв двигателей и тихий шелест ветра над взлётной полосой. Сегодня мы беседуем с Юрием Егоровичем Скоробогатовым, чья судьба неотделима от судьбы авиации Хакасии. Можно сказать, человеком-легендой.

— Юрий Егорович, давайте попробуем вернуть вас в тот самый первый рабочий день. Опишите его не по документам, а по ощущениям. Что вы чувствовали?
— Чувствовал: всё серьёзно. Я пришёл после окончания авиационно-технического училища. Оформили быстро. Мы, техники по обслуживанию самолётов, ютились тогда в маленьком вагончике, три на шесть метров, где сейчас заправочный комплекс. Зимой первым делом печку растапливали. Уголь рядом сложен. Затопил, чтобы хоть как-то согреться, потом — план полётов на день, обсуждение объёма предстоящих работ. Никакого пафоса. Трудились 11 часов, сутки отдыхали. Так и вошёл в ритм предприятия. Впечатления? Главное впечатление было от людей. Приняли нормально, не как чужого. Сразу чувствовался коллектив. И от самолётов... Тогда некоторые Ан-2 были меня старше. Я 53-го года, а они — 51-го! 

— А как вы выбрали профессию? Мечтали о небе?
— Не скажу, что грезил самолётами с детства. Хотел в лётчики — да. Но здоровье подвело, какую-то «соринку» в глазу нашли. Так что судьба сама привела к технике. И, знаете, не жалею. Если бы полетел — видел небо из кабины. А так через самолёты я его чувствовал руками. Через каждый болт, каждую заклёпку. Это тоже дорогого стоит.


Наша рабочая лошадка — Ан-2 

— Вы упомянули Ан-2. Что это был за самолёт для Хакасии того времени?
— Да это же не просто машина. Это связь, жизнь для отдалённых сёл. Он и пассажиров возил, и почту, и грузы. Геологов на съёмку доставлял, тайгу от пожаров охранял, поля обрабатывал. Универсальный труженик. А зимой наши «аннушки» и вовсе на Север улетали, в Дудинку, Норильск, в тундровые посёлки и стойбища оленеводов. Я всегда с особой теплотой к ним относился. Простые, честные машины. 

— За это время всё изменилось кардинально. И техника, и система работы. Что было самым трудным в этих переменах?
— Самое трудное — это когда рушится привычный мир. Раньше мы были одно большое предприятие. Авиационно-техническая база — это 300 человек! Специалисты высочайшего класса, обслуживающие практически все воздушные суда гражданской авиации, начиная от встречи самолёта и до сложного ремонта. И дома нам строили. Я когда холостой был, в общежитии на Пушкина жил. Как женился, комнату семейную дали. Это же забота о людях. Мы знали, что нужны.
А потом... Аэропорт отдельно, авиакомпании отдельно. Мы из «хирургов», которые лечат машины, превратились… в наземных операторов, что ли. Спустя полвека служба из 300 человек стала 14. Исчезла вот эта кузница кадров, преемственность. Сейчас молодых почти нет. Не идут. А те, кто остался, — мы, старики, уже на пенсии, но ещё держимся. Тяжело видеть, как уходит то, во что вложил всю жизнь.

— Что из того времени вам особенно запомнилось?
— Ярче всего запомнился не триумф, а один очень трудный случай с Ту-154 в середине 1990-х. У него в полёте две гидросистемы из трёх отказали. Катастрофа почти неминуемая. Экипаж тогда совершил невозможное — посадил машину. А причина… Ошибка на заводе при ремонте. Перепутали трубки. Одна трубочка, с ручку толщиной, и из-за неё более сотни людей могли погибнуть.
Когда мы потом разбирались, мороз по коже продирал. Это и есть главный урок на всю жизнь: в нашей работе не бывает мелочей. Никогда. Каждая гаечка, каждая запись в журнале — это кирпичик в стене, которая стоит между благополучием и бедой. 


Знаю: я не ошибся

— Чему вас в конечном счёте научили эти полвека обслуживания самолётов?
— Терпению. Скрупулёзности. И тому, что главное богатство — это чувство, что ты сделал всё правильно. Что твоя работа — это не просто смена, а вклад в общее дело. Когда ты выпускаешь исправный, подготовленный к вылету самолёт и видишь, как он уверенно уходит в небо, а потом узнаёшь, что он благополучно сел в точке назначения. Это такое внутреннее удовлетворение, которое ни с чем не сравнить.

— Что бы вы, сегодня старший специалист по наземному обслуживанию воздушных судов, сказали тому мальчишке — выпускнику Троицкого авиационно-технического училища 1976 года?
— Я бы сказал: «Юрка, не волнуйся так. Ты выбрал нелёгкий, но честный путь. Здесь тебя научат не только технике, но и ответственности за других. Будут трудные моменты, сложные ситуации, усталость, но будет и огромное уважение — и коллег, и самого себя. Цени каждый день. И знай: ты не ошибся».
А из несбывшихся желаний… Всегда мечтал, знаете, не на реактивном, а на тихом планере полетать. Просто парить, как птица. Может, ещё успею.

— Ваша история — это история аэропорта. Что самое главное вы оставили здесь?
— Наверное, не я один, а всё наше поколение: мы оставили здесь фундамент. Не только кирпичи ангаров, а фундамент в отношении к делу. Фундамент ответственности. Пусть через сто лет, читая в музее о нас, люди поймут: аэропорт — это не только бетон и металл. Это, в первую очередь, люди, которые работали в мороз и жару. Ночами искали неисправности, болели за регулярность и безопасность полётов. Радовались каждому успешному вылету, душой прикипели к этому месту. И делали всё это не за награды. Если хоть капля этого отношения, этой души останется и передастся дальше — значит мы работали не зря.

Беседовала Мария УШАКОВА