Ностальгия по симфонии степей

Мне без малого восемьдесят. Цифра, которая сама по себе звучит как итог. Но внутри — не итог, а густой, крепкий настой из прожитых лет. Настоянный на пыли степных дорог, на солёном поту у станка, на чернилах и на тишине… На той самой тревожной тишине, что пришла в степи и леса.

Жизнь моя, оглядываясь назад, кажется, вместила несколько жизней. Служба на границе — там учатся ценить покой. Потом — село, бескрайнее небо и отары овец. Я был чабаном, и ночи под переливчатый хор сверчков и посвист сусликов, казалось, такими будут всегда. Этот степной оркестр был фоном самой жизни.
Но ум рвался к знаниям. Сельхозтехникум дал основу, а потом — «Саяны». Обувная фабрика. Пришёл учеником — ушёл контролёром готовой продукции. Помню запах кожи и клея, стук машин, оценку сделанной вещи. И параллельно — ещё одна наука, тонкая, ювелирная: мастер по ремонту часов. Приятно было возвращать к жизни маленькие механические «вселенные», чувствуя биение их стальных сердец.
Сердце же моё всегда тянулось к людям. Руководил национальной общественной организацией, чтобы голос моих земляков был слышен. А потом захотелось, чтобы был слышен голос самой земли, её истории. Так родились книги по краеведению, повести, рассказы. Я собирал память, как когда-то чабаном собирал отару — бережно, чтобы не растерять.
Но вот парадокс: чем больше я описывал прошлое, тем острее чувствовал, как ускользает настоящее. Тревога росла тихо, но неумолимо. Я шёл по знакомым с детства тропам и замечал: стало пусто. Глухо.

Раньше возле села земля дышала. Из каждой норки — любопытная мордочка суслика, их пересвист был как азбука степи. Вечный деловитый разговор стражей просторов. Теперь их почти не видать. Степь притихла, будто затаилась перед какой-то бедой.
А весна... О, весна была праздником! Тока тетеревиные — это же было настоящее чудо. Приходил на опушку до рассвета, замирал в скрадке. С первыми лучами начиналось: бормотание, чуфырканье, а потом — азартный танец косачей. Чёрные, с лирой хвоста, они выходили на арену и плясали, отбивая лапками дрожь земли, кружась в иссиня-чёрных бурях собственной страсти. Какофония звуков, неистовство жизни, торжествующей над зимним сном. А теперь… тишина. Тока опустели. Лишь изредка услышишь одинокого самца — и тот звук кажется потерянным, сиротливым.
Вот о чём я думаю на восьмом десятке. Не только об умирающих деревнях, где гаснут окна. О молчании, которое наступает после последнего посвиста суслика, после последнего танца косача. Будто великий дирижёр убрал партии целых инструментов из симфонии степи.
Но я записал их голоса. И в своих книгах, и в памяти. Я был чабаном, мастером, писателем, общественником. А теперь, наверное, стал летописцем уходящего мира. 

Михаил ТАБАТКИН
Орджоникидзевский район