Слова, рождённые в горах, хочу для вас спеть

Совершенно замечательная плеяда хакасских талантов больше трёх десятков лет назад была призвана возрождать традиционную музыкальную культуру и поднимать её на новую высоту, способную восхитить мир, но прежде — родную Хакасию. И ей они, выросшие в больших мастеров, по сей день служат верой и правдой. Один из них — заслуженный артист России, народный артист Хакасии Евгений Улугбашев.

Евгения Александровича, достойно представляющего нашу республику на форумах, фестивалях, конкурсах и концертах в России и за рубежом, называют лицом хакасской культуры.

Родине служить

Однако наш разговор мастер горлового пения и виртуоз-инструменталист начал с неожиданного признания: ему предлагали стать частью… казахской культуры.

— В 2003 году после международного фестиваля в Астане я получил приглашение в народный ансамбль президентского оркестра Республики Казахстан, — вспоминает Евгений Улугбашев. — Сказали: сразу дадим служебную квартиру в столице — всю семью перевози, деньги нормальные — через два года «Мерседес» купишь. А от меня что требовалось? Играть на жетыгене — аналоге нашего чатхана и петь. У казахов горловое пение было утрачено, да и жетыген подзабыт — и они очень хотели это искусство возродить.

Да, я благодарен Казахстану. Прежде всего — Абдулхамиту Искаковичу Раимбергенову, ныне профессору Казахской национальной консерватории. В своё время именно он поспособствовал тому, чтобы целая группа хакасских музыкантов-народников, в том числе и я, там отучилась. Так что в работе, которую мне спустя годы предложили в Астане, не было бы сложностей. Кроме одной — петь всё на казахском и играть только казахскую музыку.

А я хакас. И как можно отодвинуть от себя — пусть лишь на время действия контракта — родное? В течение года мне звонили из Астаны — отказался. Жизнь проходит очень быстро, и тебя не отпускает мысль: успеть бы сделать то, что можешь, для своего народа.

— Помню, в начале девяностых годов у вас, группы молодых да рьяных, был такой же настрой — развивать национальное искусство.

— Да. Ведь Хакасия, такая маленькая, велика своим культурным наследием. Ещё музыковед, доцент Новосибирской консерватории Анна Асиновская говорила, что из тюрков самый богатый на эпосы народ — хакасы. В рукописном фонде ХакНИИЯЛИ почти 230 сказаний. Сокровище! При этом мы понимали, насколько Хакасия отстала от Тувы в развитии и популяризации традиционного искусства. Нужно было навёрстывать — читать рукописи, слушать записи, встречаться с носителями фольклора...

Мне, как и Вячеславу Кученову (ныне Кучен Ай Чарых Сайын), довелось общаться с Петром Аргудаевым — наследником школы Кадышева. Ездил к нему в Хызыл аал, слушал наигрыши. А хаем петь в полную силу он уже не мог. Бывал я и в Аскизе у Григория Итпекова, хранителя и исполнителя народных мелодий.

Многое почерпнул из записей Кенеля 1940-х годов. Народ тогда ещё пел, вот и колесил Александр Александрович по аалам. Успел застать легендарных сказителей. Больше того, он подружился с Семёном Прокопьевичем Кадышевым. Слушал его хай, записывал его мелодии, считая их настоящими художественными произведениями для чатхана.

А ещё Кенель задокументировал факт, ставший для меня открытием: оказывается, хакасы владели не одним, а тремя стилями горлового пения. Низкий стиль — как написано у Кенеля, «карграр», средний — «кувелер» и высокий, переходящий в свист, — «сығыртып».

От баяна — к чатхану

— Сейчас мы слышим всё это великолепие хая, как и мелодии былых и нынешних времён, и понимаем, сколь много сделано вашим поколением артистов. У каждого был свой путь к призванию. А у вас, Евгений Александрович, с чего он начался?

— Как-то всё само собой сложилось.

Я родился в семье сельских учителей, которые очень любили музыку. Мама пела в хоре, играла на гитаре. А папа больше слушал. В юности он мечтал освоить баян, но не было возможности. А у меня была — в нашем селе, а мы жили в Полтаково, открылся филиал Усть-Чульской музыкальной школы, туда и отдали в восемь лет. Учиться у Фёдора Егоровича Табаева понравилось. Помню свой первый выход на сцену. Начал играть — и смех в зале: меня, маленького, на сцене просто не было видно из-за баяна!..

Со временем это занятие настолько увлекло, что решил продолжить обучение в Абаканском музыкальном училище. Родители, поверив в серьёзность намерений, купили мне концертный баян «Ясная поляна». А он стоил очень прилично, как мотоцикл «Урал».

Учился у Василия Васильевича Зырянова и Владислава Николаевича Галочкина по классу баяна. Но ходил и к Георгию Ивановичу Челборакову, который в музучилище вёл класс чатхана. У него занимались и Сергей Чарков, и Сергей Майнагашев (Сибдей Том), хотя специализация у них тоже была другой. Я как-то спросил у Челборакова: «Почему для чатхана не пишете музыку? У вас же такие красивые композиции!..» А он: «Это традиционный хакасский инструмент — не хочу трогать. Пусть на нём играют народные мелодии».

Я заканчивал четвёртый курс, когда Георгий Иванович отправил меня к своему другу, к Михаилу Еремеевичу Кильчичакову. У нас было несколько встреч. Поэт-классик ведь и тахпахи сочинял, а ещё хайлил, на чатхане играл. Не зная нот, выработал свои ритмические рисунки. И с этой необычной манерой игры он меня познакомил, а главное, хай показал. Я попробовал повторить — и «низ» пошёл. «Не хрипи!» — сделал замечание Михаил Еремеевич и отпустил уже самостоятельно осваивать технику горлового пения.

— Но из музыкального училища вышли с дипломом преподавателя по классу баяна?

— Да. И даже начал работать в Усть-Чульской музыкальной школе, но почти сразу меня призвали на срочную службу. Два года в армии. Вернулся — а здесь уже областная филармония создана, и ребята, с которыми учился и играл в оркестре ансамбля «Жарки», там: Леонид Ивандаев, Сергей Бурнаков, Вениамин Боргояков, Сергей Чарков... В числе самых первых в филармонии начал работать Павел Михайлович Ким — наш преподаватель, художественный руководитель «Жарков». Он набирал музыкантов в ансамбль «ӱлгер», и меня, демобилизованного, сразу взял в оборот: «Давай к нам». Если бы Павел Михайлович не был таким волевым, сильным и по-хорошему настырным человеком, наверное, я бы остался в Усть-Чуле. Киму пытался объяснить: «Там меня ждут, неудобно». А он рубил воздух: «Я всё решил с отделом культуры. В конце концов, ты хочешь расти как артист? Здесь, на сцене, твоё будущее».

А сцена мне действительно нравилась. Вот так в 1990 году начал работать в филармонии, а жить… Опять общежитие. Студенческий этаж, который ночами не спал. Когда у нас с женой Ириной родился сын, дали комнату на этаже, где семьи жили. Через четыре года, когда у нас уже и дочка подрастала, получили квартиру, за что спасибо министерству культуры и филармонии.

Да она мне практически всё дала. Прежде всего мощный толчок к освоению искусства хая и игры на наших народных инструментах. Это — хомыс, хобырах, сыылас, тимiр-хомыс, пырғы... Но главный — чатхан. В своё время Семён Прокопьевич Кадышев, Апанис Семёнович Бурнаков, Пётр Васильевич Курбижеков исполняли сказания под семиструнный чатхан. Для них это был аккомпанирующий инструмент — семи струн хватало. Но раньше, по свидетельству Кенеля, были и 12-струнные, и даже 14-струнные чатханы. Они позволяют расширять звуковой диапазон. И я, поскольку обрабатываю и пишу музыку, играю именно на таких инструментах. А вернул их к жизни народный мастер Хакасии Сергей Чарков.

Голос Хакасии на мировой сцене

— География ваших выступлений поражает. Кроме родной республики и других регионов России, за 35 лет творческой деятельности вы и по миру поездили немало. Какая из международных площадок запомнилась больше всего?

— Главный зал Генеральной ассамблеи ООН в Нью-Йорке. Там очень редко бывают концерты. Но в марте 2011 года, когда весь тюркский мир отмечал начало нового года, этот огромный зал, заполненный дипломатами, специально приглашёнными гостями, принимал артистов из Турции, Казахстана, Киргизии, Азербайджана, нескольких регионов России... Наш полуторачасовой концерт прошёл замечательно, на одном дыхании.

Но с моим номером мог случиться казус, если бы изменил привычке перед концертом всё проверять. Когда вокалистам предложили отдать репетиционное время танцорам, я всё же попросил несколько минут на то, чтобы акустику зала почувствовать. Сел с чатханом. «Низ» взял: э-ии-иии... Американский звукорежиссёр, никогда не слышавший горлового пения, испугался: что за рокот, аппаратура сломалась? Взял и отключил микрофон. Не будь репетиции, он точно так же поступил бы на концерте! (смеётся)

— Наверное, самое дорогое для артиста — отклик публики…

— Непередаваемые ощущения, когда ты на одной волне со слушателями. А сила выражения эмоций может быть разной. Не забыть приём, который нам, группе артистов из Казахстана, Киргизии, Туркменистана и Хакасии, устроили французы. В 2000 году в Париже, в Театре де ла Виль, мы представляли программу «Музыка Великой степи». Так после концерта 1000-местный зал аплодировал нам руками и... ногами!

 — Ногами?!

— Это случилось, когда французы поняли, что для вызова нас на сцену мало криков браво и хлопанья в ладоши. Они начали в такт и ногами топать. А нас заранее предупредили: после поклонов больше никаких выходов — здесь это не принято. Что делать? Топчемся за кулисами. Через несколько минут, казавших безумно долгими, к нам залетел взволнованный директор театра: «Выходите-выходите!» Он явно не ожидал такого успеха. Мы вышли — и каждый ещё по одному номеру показал.

— А с коллегами по филармонии вы не раз бывали в Японии. Чем она запомнилась?

— В первую очередь безупречной подготовкой к нашим выступлениям. Даже в мелочах. Спрашиваю у организаторов: «Есть подушка, чтобы сидеть на полу, как в юрте, при исполнении композиций?» — «Есть». «А стойка для хомыса?» — «Есть». «Микрофоны?» — «Сколько надо, столько и поставим». Тронуло, что были подготовлены буклеты о Хакасии на трёх языках — японском, английском и хакасском. И приятно удивило, что во время концертов на экран над сценой проецировался перевод наших песен и тахпахов. В 1997-м для нас это было в новинку.

— Хотелось бы, чтобы современные супратитры применялись на концертах в нашей филармонии? Не все же знают хакасский язык.

— Синхронный перевод песен усилил бы впечатление. Конечно, хочется, чтобы у нас были для этого технологические возможности. В театре имени Топанова ими начали пользоваться — например, в музыкальной драме «Степь. Песнь камня». Плюсы очевидны — шире круг зрителей, глубже интерес к постановке.

Ну а мы продолжаем помогать людям, не знакомым или не очень хорошо знакомым с нашей традиционной музыкальной культурой, привычным образом. Прежде чем исполнить произведение, вкратце рассказываем его историю, знакомим с инструментами.

— Так было и на одном из ваших выступлений в Мариинском театре. Прошло больше года, а я до сих пор под впечатлением от просмотра обоих концертов онлайн. Как вы там оказались?

— Всё началось со звонка Андрея Кугаевского, домриста, профессора Новосибирской консерватории, с которым знаком по конкурсам в Хакасии. Говорит: «Тебя на фестиваль хотят пригласить — уже слушали твои интернет-записи. Почему Мариинке не отвечаешь?» А это всё из-за привычки не брать трубку, если звонят с незнакомого номера: вдруг мошенники.

Словом, пропустил несколько звонков от Софьи Кипрской, арфистки, солистки оркестра Мариинского театра, одного из организаторов международного фестиваля «Виртуозы флейты» & «Северная лира». Потом, конечно, перезвонил, с Софьей всё обговорили, что и когда исполнять.

Для гала-концерта, открывавшего фестиваль, выбрали заключительную часть сюиты по мотивам сказания «Алып Хан» для чатхана с горловым пением. Обработку сделал сам, а оркестровку — Вячеслав Инкижеков. Репетировали с нашим симфоническим оркестром. Так что в Санкт-Петербург приехал подготовленным. Одна репетиция с симфоническим оркестром Мариинского театра — и на сцену.

— И там, на сцене мирового уровня, «Возвращение богатыря на родную землю» прозвучало красиво и мощно. Казалось, пела сама Хакасия!.. Другое выступление — в рамках этносказки «Музыкальное путешествие сквозь время и страны» — тоже вызвало овации и крики браво.

— Этносказка проходила в другом формате, в более камерной обстановке. Она располагала к тому, чтобы у меломанов была возможность лучше узнать, например, средневековую колесную лиру, японское кото, ряд хакасских народных инструментов...

Мне дали почти 20 минут. Достаточно, чтобы представить музыкальные инструменты, пояснить, о чём пьесы и песни, и исполнить. На хобырахе, сделанном народным мастером Хакасии Петром Топоевым, я сыграл
«Вый­дем в белую степь», на тимiр-хомысе — «Родные напевы». Это народные мелодии. А на чатхане исполнил свои сочинения: инструментальную пьесу «Журчание родника», а затем «Песню гор», уже с с горловым пением в трёх стилях.

Лесной родник — источник вдохновения

— А как рождаются ваши сочинения?

— По-разному. Бывает, наигрываешь что-то на хомысе или чатхане, потом — раз, и мелодия полилась. Хорошо, теперь сотовый телефон под рукой — сразу записываешь намётки, потом оформляешь. Техника помогает, но главное, чтобы мысли, эмоции были, от них же отталкиваешься.

Как родилось «Журчание родника»? Мне лет десять было, когда с отцом поехали в лес за мхом, чтобы дом утеплить. Там я впервые увидел, как из-под камушков бьёт родник: «Ничего себе!» Выход чистой, прозрачной воды на поверхность земли так впечатлил, что спустя годы вернулся к воспоминаниям. Писал в мажоре — радость рождения источника, питающего водами ручьи, реки, озера... Потом в среднюю часть добавил минора — размышления взрослого человека. И снова мажор как возвращение к счастливым открытиям детства.

А «Песня гор» — это своего рода дань вершинам, куда забирался подростком. С родными ездил за ягодой. Это было обычным делом, когда летом поднимались на Хузухтығ хайа близ Малого Монока. И за черникой ходили в верховья таштыпской тайги. До сих пор перед глазами картина: хвойный лес, перекатываясь по горам, укрывает их зелёным ковром, а дальше — уже голубые волны тасхылов, ещё дальше — синие!.. От увиденного дух захватывало. Отсюда и зачин родился: «На вершине горы услышанную мелодию хочу для вас исполнить. Слова, рождённые в горах, хочу для вас спеть». Если бы не деревенское детство, разве бы я услышал свои мелодии?

— А есть ли сегодня уголки Хакасии, где они ещё не звучали?

— Кажется, всю республику с нашим фольклорным ансамблем «Хан Сын» и Ниной Серафимовной Идимешевой объехал. Но хорошо бы на карте отметить, где выступал, и тогда увижу, где ещё не был. Чаще всего выступаем в Аскизском, Бейском и Таштыпском районах — там в основном знают хакасский язык, понимают, о чём поёшь. Бывало, после концерта люди подходили и говорили: «Ух, послушали про твои горы и поняли, что давно там не были, надо бы выбраться в тайгу».

Ну а поскольку сам вырос в селе, мне вообще очень приятно выступать перед сельчанами. Всегда хорошо принимают. И до глубины души трогает, когда о нас, артистах, заботу проявляют. Помню, в Усть-Таштыпе после концерта нас угощали дичью — мясом бобра, а ещё грибами, ягодой, а в Маткечике приглашали отведать чарба угре и хан. Всё родное, по-домашнему.

— А это и есть уважение народа. Музыканты, вернувшие интерес к национальному фольклору и достигшие личных творческих вершин, его заслужили. Что дальше?

— Продолжение работы — будничной, кропотливой, изо дня в день. И не надо думать, что гастроли — сплошной праздник. Это прежде всего ответственность за то, какой ты покажешь свою республику, это авралы с подготовкой, многочасовые бдения в аэропортах… Изматываешься, конечно. Но иначе никак — это же часть твоей работы.

Должен сказать, что многие из нас ещё и преподают. Думая о будущем, передают свои знания детям. Например, с Марией Янгуловой в Хакасской рес­публиканской национальной детской школе искусств я начинал работать с фольклорным ансамблем «Айдас». Теперь продолжаю вести занятия с Юлией Чепашевой. Недавно наши ребята вместе с другими воспитанниками школы искусств участвовали в самом масштабном выступлении чатханистов на Тун пайраме. Конечно, не все они свяжут будущую профессию с музыкой. Главное для нас — привить детям любовь к родной культуре, помочь им стать разносторонне развитыми личностями.