На одном дыхании

— Неужели? — ахаю я при взгляде на эту красивую женщину, заслуженную артистку Хакасии Инну Майнагашеву. — От шести десятков смело отнимаем лет 20, если не больше!

Родом из... эпоса

— Когда я только научилась читать, — рассказывает Инна Ананьевна, — любознательные казановские бабушки прибегали к нам домой, передо мной клали подушку, а на неё — газету «Ленин чолы», где тогда публиковали отрывки из героических сказаний. И я им читала. Через реакцию бабушек начинала и сама понимать, о чём речь. Позже на свои «буфетные» денежки стала покупать маленькие книжки (их продавали в советское время) с графикой художника Владимира Тодыкова. И, собственно, через его рисунки расшифровывала то, чего не понимала в сказаниях. Перечитывала и много позже, упивалась эпосом. Возможно, ещё и потому, что сказки люблю. Но в сказаниях смысл глубже. Убедилась в этом, читая эпос повзрослевшему сыну, где пришлось расшифровывать буквально каждую строчку: «Мама, а это что?»

По окончании Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии (ЛГИТМиК) Инна Майнагашева органично влилась в труппу Хакасского национального драматического театра имени А.М. Топанова. Но летом, когда сотрудники ГТРК уходили в отпуск, актрису приглашали читать на телевидении новости — «Хабарлар». А если поинтереснее? И Инна организовала свою авторскую программу «Час» (значение названия многопланово, в сочетании с другими словами может означать и первую траву, и твои лета, слезу, весну — выяснялось это не без помощи Валентины Евгеньевны Майногашевой).

Пролог получился мощным, оказывается, удивлялась и сама автор, не без «фундамента» эпоса: здесь и благословление предков, и все переходы между сюжетами Инна сделала в традиции героических сказаний. Даже анонс к программе сложился тахпахом. Было в «Часе» четыре живых страницы, например, кухня в юрте, где все продукты, приготовление блюд и прочее наша героиня взяла на себя. «Может, тебе и режиссёра не надо?» — обрадовались в студии. Народу нравилось, особенно девушкам по части причёсок, макияжа и прочего. И страничка «Герой передачи», где гость программы выбирался не без изюминки.

Мимо увлечённой эпосом актрисы Майнагашевой не могли пройти и археологи. До сих пор «везде таскают меня с собой». Есть и чисто Иннины открытия: о домах в трёх мирах эпоса, то, что замечал в петроглифах её уже тренированный ум. В Год эпоса пригласили на полставки в центр Кадышева. Кроме международных конференций Инна Ананьевна провела очень любопытные мастер-классы.

— Я пригласила борцов, наших олимпийских чемпионов, и рассказала, что со времён богатырских сказаний приёмы хакасской национальной борьбы не изменились ни на йоту. В спортзале читала им подстрочник эпоса, просила повторить эти приёмы. Один в один! Я всегда удивляюсь, торжествую, когда нахожу то, что народ веками сохранял, не изменив. На втором мастер-классе я прочитала учёным-историкам отрывок «имянаречения» из архива сказительницы Обдо Кулагашевой, который неведомо как попал в мои руки. (Такая за него драка была: музей, ХакНИЯЛИ...)

А её чатхан отдали на реставрацию народному мастеру Сергею Чаркову. Может, и от силы Обдо Сергей так работает, что рекорды ставит. Шутка ли: 530 чатханистов на поляне нынешнего Тун пайрама. Кстати, изучая архивы Евдокии Никитичны Кулагашевой (Обдо) можно сделать вывод, что есть и такой диалект хакасов — абаканский. Но это уже дело официальной науки. Я же продолжаю заниматься эпосом: читаю лекции в ХГУ, провожу семинары. Профессор Мария Дмитриевна Чертыкова как-то сказала мне: «То, что знаешь ты, должны знать дети. Пиши сказку».

Инна в XVII веке

Следующая, пожалуй, главная страничка жизни Инны Майнагашевой, — роль Абахай Пахты в одноимённой трагедии Александра Чапрая. Шагнём из эпоса в... эпос.

Вкратце напомним, что сюжет основан на хакасском предании времён монгольского нашествия. Княжна Абахай Пахта перед самой свадьбой с любимым была похищена монгольским князем Бахтыем. Прожив в невольном браке шесть лет и родив детей, она не смиряется с насилием и унижением человеческого достоинства. И когда тоска по родине становится невыносимой, героиня решается на побег и страшный шаг: просит мужа утопить их детей, чтобы сыновья не выросли врагами народа Абахай Пахты. Приносит в жертву и себя, чтобы не стать причиной новых войн. Этот спектакль шёл в театре «Читiген» 12 лет, ещё и потому, что зрители хотели его видеть в каждом сезоне. (В своё время роль главной героини играли Светлана Чаптыкова и Светлана Селигеева — каждая замечательно, говорила Инна). В «Читiгене» постановку, как дитя, вынашивали девять месяцев.

— Тогда Абахай Пахту играла Ирина Шалгинова, — рассказывает Инна Майнагашева, — моя однокурсница. Я во время просмотра три раза в туалет бегала умываться, так уревелась. Потом Ирина ушла из театра. К тому времени Виталия Николаевича Канзычакова (а мы с ним поженились на втором курсе ЛГИТМиКа) уговорили расстаться с бизнесом и вернуться в «Читiген» директором — театр практически пропадал, его грозили закрыть чуть ли не каждый день. Оказалось, что ничего, кроме «Абахай Пахта» в репертуаре нет, только концерты. Виталий предложил роль хакасской княжны Светлане Николаевне Селигеевой, а она: «Второй раз не хочу, мой спектакль уже прозвучал». Тогда — мне.

Но Виталий Николаевич так высоко держал профессиональную планку, что, мол, либо доказываешь, что ты профессионал, либо... пропадаешь, что ли. Он, к тому же, так быстро работал, круто, что через две недели мог заявиться на фестивали. За глотку — и вперёд! А поскольку спектакль в своё время «рожали» девять месяцев, то нас, топановцев, не особо привечали. Виктор Сергеевич Коков сказал, что так не делается и ушёл (с роли сказителя). А я как могу бросить Виталия Николаевича? Ведь ему театр поднимать надо!

И уже когда я играла Абахай, подошёл как-то один мужчина: я, говорит, приехал ещё при жизни матери в Аршаново, а она там что-то делает и плачет: «Третий день слёзы лью, нам привозили спектакль «Абахай Пахта». Внутренняя подготовка к роли, спрашиваете? Там столько всего прочувствовать надо! Трагедия в самый хребет бьёт...

За эту роль Инна Майнагашева стала лауреатом II межрегионального театрального фестиваля «Сибирский транзит» в номинации «Лучшая женская роль». Пожалуй, точнее всех сказала о глубоком психологическом проникновении в роль актрисы Инны Майнагашевой одна из авторитетных театроведов Бурятии: «Мы не жили в ту эпоху, не знаем, как это было. Историки пишут разное. Но что делает актёр? Когда начинает готовить роль — посылает запрос в небо. И приходит ответ. Ответ входит в хребет актрисы, и она стоит перед нами и передаёт эту боль, переживает всё, как там было. Через неё идёт информация, она понимает, что и как тогда происходило».

— Я поймала дыхание зала, — дополняет Инна Ананьевна. — Когда плачу, плачет весь зал. Актёр пропускает через своё сердце то, «иное». Это так тяжело бьёт. (Алина Майнашева, которая играет Абахай сегодня, на сцене не плачет, но потом неделю ревёт, приходит в себя.) Оказалось, я даже про это не думала, что у меня руки то сжимались в кулаки, то расслаблялись — в зависимости от поворота сюжета. (А ведь я всегда стеснялась своих рабочих рук. Крестьянский труд в Казановке, фабрика в Подмосковье, камвольно-суконный комбинат в Черногорске...) Или вдруг выпрямила спину — значит, назад дороги нет. Я довольно много привнесла в эту роль. Спектакль статичен, как древнегреческий театр. Я же, потому что актриса пластичная, металась по сцене, как загнанный зверь... Абахай Пахта заворачивалась в белую смертную ткань, расписанную петроглифами и превращалась в камень — обаа-тас. Тройные концовки спектакля, какие-то моменты сумасшествия — слышала, как зал рыдал. Я ждала зрителей, давала им возможность поплакать и продолжала действие.

Но я начала «затягиваться» в эти темы, что тяжело и для артиста, и для театра. Некоторым нужны психологи, у кого-то судьба меняется. Однажды мне приснилось, что знакомая мне погибшая девушка передаёт в руки письмо от Абахай Пахта. Мужской голос переводит орхоно-енисейские иероглифы письма: «Найди в небе радугу». А Геннадий Николаевич Чаптыков сказал мне, что об этом библейский псалом 90-й... Я поняла, повторю, что слишком глубоко в эту тему вошла, пора выгребаться. И мы сдаём этот спектакль молодым: Алине Майнашевой и Каскару Чаптыкову.

По ту сторону кулис

Да и «по эту» тоже. Чаще всего обстоятельства творческие и житейские так переплетены друг с другом, что и границы их не увидеть. В 1990-е годы жизнь Инны была загружена до полного «не могу».

— Утром ты играешь, в обед играешь, вечером — тоже. И так каждый день. Что там дома, что едят — не знаешь. С одной стороны повезло, — грустно улыбается Инна, — все роли молодых женщин в Топановском театре доставались мне. Работали, по сути, втроём: я, Светлана Николаевна Селигеева и Кирилл Георгиевич Султреков. Героев играл он, а «девочек» распределяли мы между собой. Вышло так потому, что практически вся наша студия после выпуска из ЛГИТМиКа не захотела работать в театре. Я же в то время «исхода» была в декрете, а когда вышла, муж сказал: «Работай, не дёргайся, а мы уйдём в «Читiген», его поднимать надо». У Виталия Николаевича был ещё более сумасшедший график работы. Я не могла его притормозить, даже когда у сына Артаса был выпускной и затем поступление в Санкт-Петербургский университет кино и телевидения. «Я не могу, — говорил, — снежным комом раскрутился и уже не выберусь». (И не выбрался, ушёл из жизни).

Но до этой трагедии заболела я: когда человек не хочет жить, отворачивается, «закручивает» глаза вовнутрь. Сетчатка тогда начала «закругляться» — глаз перестал видеть, совсем. (Хотя позже врачи в Москве говорили, что были все шансы спасти его.) Я подходила к зеркалу: кто это? Чего хочу? Ничего... Пропала, исчезла. Спросила у мужа, может ли он один дать ребёнку счастье? Говорит — нет. И тогда поняла, что я же мать, не могу сына оставить. А Виталий Николаевич не сможет... В душе я четыре раза уходила из театра. Позже спросила коллег: заметили, что уходила? Ни разу, говорят. А что грустно? «Никогда по лицу твоему не скажешь». Когда я ушла из дома (скажем так, по семейным обстоятельствам), не зная, где жить, чем питаться — не знал ни один человек. Есть золотое правило: заходишь в театр — всё остальное оставляй за дверью. Но судьба так или иначе, рано или поздно, расставляет приоритеты.

Довольно долго лечилась, учила здоровый глаз видеть за двоих. Поначалу цеплялась за углы, не могла понять высоту ступенек... Узнала, что глаз — очень непростой орган. Сложный, как планета Земля. Поняла, в чём дело. Например, когда идёт снег, ты знаешь, что зима: мозг это видел и запомнил. И ты постоянно обучаешь свой мозг-компьютер новым навыкам. Когда я уже снова вышла на работу — спасибо театру, что сохранили за мной место и зарплату, несмотря на запрет врачей (двигаться лишь по минимуму) играла по полной. Даже на творческой лаборатории, что проводил для сотрудников театра Олег Лоевский, я сумела запрыгнуть на капот автомобиля (да, да, он въехал прямо на сцену по ходу пьесы) и удержаться на нём, зацепившись за что-то одним мизинцем. Театральные ахнули. Хореограф режиссёру: «Долго ли Инна Ананьевна репетировала?» «Вообще нет, — ответил тот, — природа сама это сделала».

А ещё я постоянно вспоминаю о встрече в родной Казановке со столетней шаманкой Майнагашевой. Она смотрела на меня и плакала. Мне тоже хотелось реветь, но держалась из всех сил. Бабушка мне: «Я тоже болела, как и ты. Но тогда живы были великие шаманы, и они меня вылечили. Их уже нет, помочь тебе некому. Но многое сама сможешь». У бабули операция была на лёгком. Когда тело зашивают, дух лёгкого тоже надо «зашивать», ведь он порванный. Ей поставили душу здорового лёгкого, и шаманка прожила до 103 лет. Кстати, известный учёный Пётр Гаряев, восстанавливая органы человека, по сути работал именно по шаманской технологии. И нам не мешает знать, что в мозгу есть точки каждого органа. Наше дело — уметь головой управлять, в том числе взглядом на проблемы.

О чём звучит «Соловьиная ночь»

— У меня по ролям, — продолжает рассказ Инна Майнагашева, — было много просьб, молитв, стояний. В спектакле Валентина Ежова «Соловьиная ночь» я играла немецкую девушку: это история о внезапно вспыхнувшей любви у Инги и русского сержанта-разведчика Петра Бородина. Когда их разлучают, Инга, провожая поезд с любимым, молится: Господи, если тебе так нужно, возьми мою жизнь, но чтобы больше никто никогда не умирал.

С этой пьесой театр выехал в Тесь, где тогда открыли Суворовское училище. Выхожу на финальный диалог и вижу длинный зал, полный будущими офицерами. И вдруг осознаю, что и эти ребятишки могут пойти в бой. Я их, именно их, стала отмаливать, чтобы не было войны (Инна смахнула слёзы. — Т.П.). Поняла, как надо молиться, о чём эта молитва, как её надо произнести. Пауза была — когда я молча смотрела на них и всю их судьбу представила. Что я ради них молюсь... В нашей профессии бывают такие моменты, когда стоишь перед залом не как актриса, а как личность, как человек.