Весна, брат!

Сижу я на завалинке, грею старые кости. Весна нонче справная — солнце печёт, аж в глазах рябит, воробьи галдят, как оглашенные, и даже пёс Дозорка, и тот разлёгся на солнцепёке и блаженствует, язык набок свесил.
А я сижу и думаю. Думается мне, старику, хорошо думается — не спеша, с перекурами. Жизнь-то она, она знаешь какая? Она как полено сухое: пока не тронешь — лежит смирно, а как начнёшь ворошить — и головешки летят, и искры, и пепел этот проклятущий в глаза лезет.
Вспомнил вот давеча, как мы в пятьдесят седьмом корову покупали. Зорьку. Красавица была корова — глаз не оторвать: вымя — во, молоко — жирнючее, характер — ещё тот. Бывало, идёшь доить, а она на тебя зыркнет — и ну хвостом по морде хлестать. А мы её с матерью, царство ей небесное, любили. Потому что кормилица. Она нам и детей подняла, и крышу перекрыть помогла, и на похороны матери тогда деньги собрали — всё с молока.

А нонешние? Они молоко в пакетах покупают. В пакетах. И не знают, что у молока запах другой должен быть — не картонный, а... ну, жизнью пахнуть должно. Сеном, коровой, потом хозяйским. А они пакет открыли, выпили — и дальше побежали. Я вот смотрю на нашу улицу — одни машины, пыль столбом. Раньше, бывало, идёшь по деревне — здороваешься с каждым. С Петровичем — здрасьте, с Фёдоровной — здрасьте, с Митькой-дурачком — и тому здрасьте. А теперь: вжик — и нет никого. 

Внук мой, Петька, приезжал намедни. На машине, конечно. Машина — во! Блестит, как зеркало, в ней кнопок больше, чем у меня в жизни радостей было. Он мне: «Деда, садись, прокачу с ветерком». Я сел. А оно не едет, оно... думает. Я ему: «Ты чего газ-то не давишь?» А он: «Деда, это электромобиль, он тихий». Тихий, понимаешь? Чтобы машина была тихая — это ж надо до такого додуматься! Раньше, бывало, как дашь газу — вся деревня знает, что я поехал. А тут — ш-ш-ш, как змеища. Я и говорю: «Высади-ка ты меня, Петя. Я уж лучше пешком. Зато слышно, где я иду».

Он обиделся, конечно. Молодые — они обидчивые. Им скажешь слово поперёк — уже в бутылку лезут. А мы раньше... Эх, раньше! Вспомнил я, как мы с Васькой в шестьдесят первом самогон гнали. Васька мужик был голова, но с причудами. Он этот самогон настаивал на чём ни попадя: то на кедровых орешках, то на зверобое, то один раз на картошке — думал, не получится. Получилась, блин, такая ерунда, что мы потом три дня икали на двоих. А весело было! Сидели у него в бане, свечку воткнули, чтоб участковый не засёк, и рассуждали о жизни. Васька тогда выдал фразу, которую я на всю жизнь запомнил: «Жизнь, Степан, она как самогон: чем дольше стоит, тем крепче становится. Только потом голова болит». Мудрый был мужик.
А теперь что? Теперь вон в сельмаге спиртное — глаза разбегаются. Я попробовал как-то у Петьки этот самый... виски. Налил, понюхал — вроде не пахнет. Выпил — и не понял. Вода водой, только жжётся. А Васькин самогон — он же песню пел! Ты его выпьешь — и сразу понятно: живёшь, дурак, радуйся. 

Сижу я, значит, на завалинке. Мой котяра рядышком. Соседка, Нюрка-почтальонша, мимо бежит. Вся в делах, в заботах, на ходу в телефоне своём копается.
— Дядь Степан, — кричит, — а вы чего не в «Одноклассниках»? Зарегистрировались бы, общались!
— Нюр, — говорю, — я и на завалинке неплохо общаюсь. Вон с Дозоркой поговорил, кота с головы до хвоста глажу, с курицей поругался, тебе вот «здрасьте» сказал. А ты в своих «классниках» с кем? С картинками, что ли?
— Там, дядь Степан, друзья! Виртуальные!
— Нюр, — говорю, — друг он тогда друг, когда с ним в магазин сходить можно или когда он тебе взаймы до получки даст. А который в телефоне сидит — он, может, и не человек вовсе...
Она руками махнула и дальше побежала. А я подумал: вот ведь время настало — все друг от друга бегут. Раньше, бывало, соберёмся вечером — кто с гармошкой, кто с балалайкой, кто просто так, языками почесать. А теперь? Сидят по домам, в этырнетики свои смотрят. Им уже и поговорить не о чем — они всё друг другу в телефонах понаписали.
Вспомнил я тут намедни, как мы с покойной моей Полиной познакомились. На танцах, в клубе. Я тогда кудрявый был, в кепке, с гармошкой. Подошёл к ней, а она с подружками стоит, хихикает. Говорю: «Девушка, а можно вас пригласить?» А она: «Вы что, умеете?» Я растерялся даже. А потом как дал цыганочку! Ползала плясало. И Полина моя плясала. А потом мы с ней за клубом сидели, звёзды считали. И ни одного телефона у нас не было, только звёзды. 

Теперь молодёжь, говорят, знакомится через эти... этернеты. Тыкают пальцем в экран: этот симпатичный — налево, этот не очень — направо. Как семечки перебирают. А где душа? Где, спрашивается, душа, чтоб защемило? Где чтоб сердце — бух-бух-бух, и язык не ворочается? Нету. Всё заменили. И любовь заменили, и дружбу, и самогон... 
Петька мой, внук, опять звонил. Телефон у него — только в глаз не вставлен. В ухе — наушник, в руке — тылдычка. «Дед, — говорит, — ты бы хоть в город приехал, посмотрел, как люди живут. У нас тут коворкинг открылся, стартапы, инвестиции...» Я послушал, послушал и спрашиваю:
— Петь, а ты по-русски можешь? Я ни хрена не понял. Какой ковёркинг? У нас баба Нюра половики ткёт — это ковёркинг, что ли?
— Деда, ты отстал от жизни! — обиделся он.
— Петь, — говорю, — я не отстал. Я наоборот — я на месте стою. Это жизнь от меня уехала. И так быстро, что у неё колеса дымятся.
Он замолчал, потом говорит:
— Ладно, деда, я к тебе на выходные приеду. Шашлык пожарим.
— Приезжай, — говорю. — Только шашлык ты будешь делать по-моему. Потому что я шашлыки на берёзовых углях делаю, а ты, поди, жидкость какую-то для розжига привезёшь. От неё мясо воняет, как от твоей машины — химией.
Он засмеялся. И ладно.

А я сижу на завалинке, смотрю на облака. Кот рядом мурчит. Раньше облака были... другие, что ли? Пожирнее. Или, может, это у меня зрение уже не то? Внук говорит: очки купи в оптике, там выбор огромный. А я ему: зачем мне очки, Петя, если я и так всё вижу? Вижу, как Дозорка за кошкой гоняется, вижу, как у Нюрки юбка на боку висит, вижу, как на моём огороде сорняк прёт — сил нет. Остальное мне и не надо видеть. Остальное я и так знаю.
Знаю, что жизнь — она как река: то быстро течёт, то медленно, а всё равно в одно место приплывёшь. Только пока плывёшь — надо успевать радоваться. Солнышку радоваться, внукам, даже Дозорке этому, котяре. Потому что время — оно, знаешь, такое: сначала бежит, а потом останавливается. И когда оно останавливается — уже поздно бежать. Надо сидеть и вспоминать.

Вставать с завалинки лень. Солнце ещё высоко, Нюрка-почтальонша уже обратно пробежала, махнула мне рукой. Жизнь, она, может, и чокнулась совсем с этим новым временем, а всё равно — жить надо. И улыбаться. Даже если улыбаться нечему. Вот Дозорка подошёл, ткнулся носом в колено. Просит, наверное, сала. А нету сала, Дозорка. Всё Валерка-алкаш спёр. Но ты не горюй: ведь весна, брат. 

Михаил ТАБАТКИН
Орджоникидзевский район