Рисовать не только то, что видишь, а то, что чувствуешь

Рассматривая работы Сергея Карлова, ловишь себя на мысли, что не можешь отвести взгляда. И это каменное волшебство начинается с момента попадания в ограду дома художника декоративно-прикладного искусства, мозаичника, дизайнера, живущего в Майне. Тут всё дышит камнем! Дорожки, крыльцо, панно, украшающие первый и второй этажи дома. Открываешь дверь, тянешься к фотоаппарату и просто теряешься — не в состоянии передать свои впечатления.


О сколько же открытий чудных!

— Я родился под Красноярском в 1959 году, в селе Берёзовка. Родители приехали на строительство Саяно-Шушенской ГЭС, когда мне исполнилось шесть лет. Отец был инженером, мама врач. Это их дом, в котором мы сейчас живём, только пристроили второй этаж. Папу похоронили, маме сейчас 101-й год. Никто из них никогда живописью не занимался. А вот среди других родственников художники «случались», правда, это было давно, я никогда с ними не встречался, — рассказывает Сергей Викторович.

— Стало быть, от них передалось желание рисовать? 
— Это ещё от характера зависело. Я рос не очень общительным, скорее, замкнутым. И если кто-то меня обижал, одним из вариантов было уйти домой, спрятаться ото всех и рисовать, рисовать, рисовать. Карандаши, альбомная бумага становились спасательным кругом. Благо, имелся такой уголок, где мог укрыться от этого недоброжелательного по отношению ко мне мира.
И раньше же модно было делать стенгазеты. Так вот я отвечал за оформление. Хоть чем-то выделялся из общей массы, потому что учился в школе так себе. Никуда поступать не собирался. Хотя мне очень нравилась работа археологов, геологов. Я замирал при их виде, боясь задавать вопросы. Просто смотрел на них и думал: «Какой это уникальной профессии люди! Что-то копают, что-то находят...» 

— Я правильно понимаю, что в вашей жизни сыграло большую роль то, что вы попали на комбинат «Саянмрамор»?
— Конечно, если бы не Саянмрамор, я бы не этим занимался. А чем? Бог его знает. Рисование можно было назвать привязанностью, но идти поступать на художника мысли даже не возникало. На камнеобрабатывающий завод комбината «Саянмрамор» пошёл подсобным рабочим. Меня не смущало то, что машу метлой с утра до вечера, платят деньги и ладно, тем более родительский дом под боком. Меня всё устраивало, был счастлив, что ещё надо? 
Но потом так сложились обстоятельства, что пошёл учиться на шлифовщика-фрезеровщика по камню, на стропальщика. На производстве, как оказалось, это неизбежно.
На творческую стезю меня повернуло знакомство с интересным художником, жившим в Саяногорске, Петром Давыдовичем Усатюком. На заводе он возглавлял команду художников-оформителей.
Но я его знал ещё со школы. Пётр Давыдович некоторое время вёл у нас кружок рисования. Месяц или два я рисовал эти шары гипсовые, белые кубы, чучела с натуры. Не понимал, зачем всё это надо, но меня аж трясло от удовольствия. Оказалось, есть в процессе рисования что-то захватывающее, довольно интересное и совсем малопонятное. А когда, помню, рисовал чучело вороны, понял, насколько это сложно и насколько бесконечно можно погружаться в мир карандаша и бумаги. Для меня всё это стало, наверное, первым открытием в жизни. А мне исполнилось лет 10.

— И таких открытий будет много.
— Это правда. И каково было моё удивление, когда спустя годы встретил Петра Давыдовича на производстве. Говорю ему: «Я у вас когда-то учился». А он на меня смотрит и по голове гладит: «Слушай, давай к нам». И я стал к ним бегать время от времени. Тогда у них была ещё небольшая мастерская по обработке камня, где три мастера точили из мрамора шкатулки, сувениры, пепельницы... Вроде какой-то ерундой занимались, а у меня дух перехватывало. Да, камень... Но это же просто камень... А из него что-то делают. Он блестит, приносит кому-то радость, удовольствие. Это тоже стало открытием. 
Но самые яркие впечатления, самый мощный период в моей жизни — это учёба в Уральском училище прикладного искусства. На отделении «художественная обработки камня» появилась возможность посмотреть вживую на скульпторов, графиков, живописцев, ювелиров. Несмотря на то, что прикладное училище, нас очень серьёзно посвящали в анатомию человека, морфологию тела. Академический рисунок, скульптура и техники её масштабирования, рельеф и горельеф. Мы работали не только с глиной и гипсами, но и рубили мрамор зубилами, как это делали древние мастера. Бегали в смежные мастерские по обработке металла, где в кузнице ковали себе инструмент, калили и точили его... Там втихушку я учился лить металл по вечерам, набивать кусковые литейные формы из самой настоящей каслинской земли!
Я очень благодарен судьбе за то, что туда попал. Не знаю, как теперь, а в те годы это было одно из сильнейших учебных заведений в стране.

— Из тех ранних работ удалось хоть что-то сохранить?
— Нет, ничего не сохранилось почему-то. А почему? Я не в силах был таскать за собой большие кипы бумаг, толстенные пачки набросков, рулоны крупных листов с рисунками. Отчасти, наверное, не только потому, что это хлопотно и пыльно, скорее в большей степени по той причине, что в этих листах сохранялись мои переживания и эмоции, терзания и ошибки. С некоторой периодичностью я разводил большой костёр и погружал туда своё «наивное» прошлое, испытывая сначала опустошение, а затем и радость второго рождения. Ведь в юности не думается о своей старости, всегда кажется то, что уже умеешь, никогда не забудешь.
А если что-то и сохранилось... Какие-то оставшиеся рисунки можно увидеть в подвале на стене. Дело в том, что меня в ту пору просто несло, захватывало. Я приезжал сюда на летние каникулы, бежал с карандашом по горам и степям, рисовал своих друзей...

И всякий раз благодарил Петра Давыдовича за то, что по его рекомендации от производства я поехал учиться. Славный был человек. Организованный, очень скромный, сдержанный. Кроме своей работы на производстве он писал маслом картину за картиной. В ту пору не было выставок, выставочных залов. Никто не видел и не знал о его работах. Возможно, и меня бы ждала подобная участь, кто знает, если бы не разглядел он во мне способности. Изо дня в день меня уговаривал пойти учиться. Я сопротивлялся, ведь и так всё хорошо. А он меня просто вытолкал в Нижний Тагил.
Трудно тогда на это было решиться, но учиться оказалось очень интересно. Пришлось себя полностью реорганизовать, каждый день без выходных изводить бумагу. Именно там я учился беречь время и рассчитывать свои силы. На бегу дивиться особенностям уральской природы и жизненному укладу местного населения. 
Ближе к окончанию учёбы я заболел, вынужденно взял академический отпуск. Именно из-за этого, когда у всех на учёбу ушло четыре с половиной года, я потратил пять с половиной. Таким образом прошёл путь от набросков, графики, ковки, пайки и литья через рубку и огранку камня, через основы архитектуры, через вот эти все удивительные дела до сувенирки — по сути до тех глупостей, которые терпеть не мог, на заводе насмотрелся.

— А какой же главный вывод сделали?
— Я понял как это вообще можно жить и творить. Узнал людей, которые смотрят на мир по-другому. Огромным открытием стало то, что этот безумно интересный мир изнутри не такой, каким кажется снаружи. То есть начинаешь разглядывать, всматриваться, и оказывается он весь состоит из каких-то особенностей. И через какие-то детали, тонкости можно как будто увидеть душу — бесконечно глубокую, интересную, совершенно необъяснимую. Получается, рисуем мы не только то, что видим, а то, что чувствуем. Невольно мы оживляем всё, что выходит из-под карандаша. И вот как раз это самое интересное и ценное. Эта внутренняя составляющая может не считываться зрителем, но так или иначе присутствовать. А если человек, занимаясь творчеством, ещё что-то для себя ищет, изучает с разных сторон, то он в первую очередь исследователь. 


Смотреть на мир по-другому

— Отучившись, вы вернулись на завод. Это же как с небес на землю. И как вы себя ощущали?
— После защиты диплома мне предложили преподавать в нашем училище, но как стипендиат от производства я был вынужден вернуться в 1983 году в Саяногорск. Маленькой душевной мастерской у Петра Давыдовича уже не было. К тому времени на заводе работал участок по производству декоративных изделий. В две смены мастера производили и паковали в ящики мраморные сувениры.
Очень тяжело привыкал к тому, от чего ушёл. Требовалось искать отдушину. Для меня спасением стала мозаика. Надо было как-то применять кибик-кордонский мрамор, отличающийся разнообразной цветовой палитрой. И получилось как: мне, художнику-дизайнеру цеха товаров народного потребления, давали какие-то технические задания по разработке сувенирных изделий, я их выполнял, тонул в этой ужасной рутине, а в свободное время потихоньку осваивал для себя новое дело. Да, новое. Нам, студентам, знания, связанные с мозаикой, преподносили в факультативной форме. Но мне требовалось как-то выбираться из ситуации, которая казалась безвыходной.
И вот тут в какой-то степени пришёл на помощь однокурсник Андрей Клементьев. Он ехал с Дальнего Востока. Я его заманил к себе в гости. Показал завод, свои попытки заниматься мозаичным делом. «Давай вместе повозимся», — предложил. Так мы и стали вдвоём отрабатывать технические приёмы по работе с мозаикой, дорабатывать имеющееся оборудование. Пробовали выполнять станковые мозаичные работы из природного камня, мозаичные столешницы. Самое интересное, что вдвоём побороть психологический барьер оказалось легче. Ведь до конечного результата, того, который представлялся в наших головах, было ещё бесконечно далеко. Почти не верилось, что это вообще когда-нибудь может случиться. Но сам путь уже был определён безвозвратно.
На предприятии, к сожалению, не предполагались никакие художественные мастерские. Хотя наш цех и производил сувенирную продукцию, в штатном расписании не было художников, дизайнеров, тем более мозаичников. Хотя каждое новое изделие я возил в Красноярск на утверждение художественным советом, а в месяц нужно было внедрить в производство не менее трёх свежих образцов. Мы, дипломированные художники, к слову говоря, были на тот момент токарями и фрезеровщиками согласно штатному расписанию. Лишь по прошествии нескольких лет, после полной отработки производственного цикла, когда сделали большое количество панно и мозаичных столешниц, мозаика стала позволяться, появился интерес и спрос. 

— Вы тот человек, который стал основоположником рельефной мозаики. В каком году вы поняли, что нашли свой путь?
— Начну издалека. Вот смотрите, моя жена выписала по интернету книгу «Советская монументальная мозаика юга России». Авторы Игорь Бычков, Николай Васильев, Артур Токарев охватили период с 1937 года по 1991-й. Вот в ней я нечаянно обнаружил частичку себя. Правда, ни моей фамилии, ни фамилии Андрея вы там не найдёте, но представленное монументальное панно, украшающее Дворец культуры Краснодара, — наше, как подтверждение — в уголке можно обнаружить крохотный символ Саянмрамора. В 1988 году мы его сделали. Три метра высотой и примерно семь длиной. Это флорентийская мозаика. Цельная, полированная! Без швов (не считая стыковки монтажных сборочных модулей). Камешки настолько плотно сгоняются, что не видно стыков.
Получается, мы эту работу принялись выполнять через три года по окончании училища. Для нас это был огромный риск. Обоим по 25 лет, опыта нет, и пусть технология нам в общих чертах уже известна, но для таких размеров дело, по большому счёту, совершенно неведомое. Мы ничего подобного никогда не видели, на монтаже не присутствовали, а предоставить обязаны были в должном виде. Ладно придумать. Как изготовить такую картину? Вот вопрос. И как потом обеспечить её монтаж? И самое обидное, что информации-то никакой не найдёшь: нет ни книг, ни журналов, тем более интернета. Но, глядя на картинки в альбомах, понимали: надо всё решить самим, потому что невозможно делать лишь сувениры.
Со временем в нашей команде появились ещё два художника, которым это тоже было интересно, — Андрей Лобанов и Александр Суслов. Самое крупное монументальное панно, которое довелось изготовить уже вчетвером, — 72 квадратных метра. Где-то на юге оно сейчас. И ещё четыре сделали в пределах 20 квадратных метров каждое.
А начиналось всё в 1985 году. Брались за что-то небольшое. Просто на заводе выбирали тот камень, что нам казался интересным. А когда уже стало что-то получаться, цветовой гаммы очень сильно стало не хватать. Сначала ты где-то на берегу реки пристально изучаешь галечник, потом с гор начинаешь рюкзаками таскать камни. И вот так со временем от мрамора получилось отказаться. Для нас он просто не подходящий материал. Не такой стойкий, как хотелось бы, да и по физическим особенностям уступает другим камням. Из-за просвечиваемости стало ясно, что станковую мозаику не сделаешь — камни друг с дружкой не очень хорошо живут. 

Потом стало интересно, что это за породы, геология начала манить к себе. Мне с детства было интересно то, что зарыто в земле. Археология, палеонтология, геология начали пересекаться с нашим увлечением. Геолога из меня не получилось, поверхностно знаю что-то. Вот каменная ваза, посмотрите, окаменелое дерево с нашей степи. Это к теме палеонтологии. Очень тяжёлая. 240 миллионов лет ей всего (улыбается). По сути это обломок окаменевшего стволадерева. Много подобных находок, связанных с археологией, палеоботаникой, случается в наших местах. Есть у меня древние каменные грузила от рыболовных сетей, костяные наконечники стрел из песчаных выдувов, а вот окаменевшие раковины моллюсков карбона... Находишь и каждый раз просто обалдеваешь от того, с какими древностями доводится столкнуться.


Стирая пальцы в кровь

— Кто ваши любимые художники, повлиявшие на дальнейшее творчество?
— Огромное влияние на меня оказал чешский художник Альфонс Муха. Нашёл его для себя ещё в детстве. Основоположник стиля модерн. Смотришь на его работы... Это что-то восхищающее. Кроме монументальной живописи у него есть акварельные работы. Он сильнейший график. Мастер плаката. Чаще всего занимался рекламой. По стилю потрясающий мастер. Делал такое, что... Это надо видеть. Есть в его работах что-то волшебное, даже фантастическое.
Помимо него назвал бы Антонио Гауди. Это уже Испания. Архитектор, мозаичник... Даже не знаю, как о нём рассказывать. Я увидел в альбомах его работы и был просто потрясён. Загляните в интернет, какие-то слова излишни. 
Не хочется словами исказить то, что делал австрийский художник и декоратор Густав Климт. Надо видеть! Для меня он феноменальное явление.
Что их объединяет: у каждого своё восприятие этого мира. Каждый смотрит в одну точку, а видит что-то своё. Вот так и я, получается, нашёл для себя что-то в пятнах, в линиях, в каких-то приёмах, подходах.
Был потрясён я и Врубелем, когда увидел его работы вживую во время искусствоведческой практики. Его иллюстрации в книгах мне мало чего давали, то есть это было всё интересно, симпатично, красиво, но казалось каким-то чужим. А вот когда я увидел его рисунки, сделанные в сложные периоды жизни... Он как раз тогда что-то для себя открывал, происходили сдвиги в его мышлении, которые затем отражались в творчестве. Видеть эти листы бумаги, какие-то подклейки, карандашные неуверенные линии... Это потрясает. В такие минуты приходит важное осознание того, что ты его понимаешь.
Владимир Константинович Замков. Наш художник-монументалист, величайший мозаичник. Это уже к вопросу об особо крупных работах. Меня потрясали его творения, исполненные в технике флорентийской мозаики. Обязательно найдите в интернете его мозаичные панно. Жаль не сохранился альбом, в котором мы и увидели его работы. Это был шок. Альбом помог нам, по сути пацанам, в своё время двигаться дальше. Просто восхищали эти монументальные панно, украшавшие административные издания, дворцы культуры, кинозалы... У человека была профессиональная команда, большие ресурсы, огромные возможности. Они могли использовать камни со всего мира.

— К рельефной мозаике вы же не сразу пришли — методом проб и ошибок.
— Дело в том, что примерно до 2000 года я работал на заводе в технике флорентийской мозаики. Мы с ребятами сделали к тому времени пять монументальных панно — размерами от 19 квадратных метров до 72-х. В 2000 году мы уехали в Москву, где в храме Христа Спасителя появилось наше шестое большое панно.
И вот однажды я совершенно случайно столкнулся в центре Москвы со своим старым знакомым, который когда-то был моим учеником в мозаичном деле на Саянмраморе. Саша Безруков. Он уже давно перебрался в Москву, организовал свои мастерские, оборудовал их всем необходимым, собрал молодую команду. Время от времени мне случалось приезжать в столицу в тот период со своими проектами, и вот в очередной раз я там остался надолго. Тогда мы с Александром и начали сотрудничество. Я для них делал эскизы, проекты, чертежи. Вместе мы стали искать новые пути в обработке камня, новые направления и стили. Я рисовал самые неожиданные вещи, а он искал приёмы их воплощения. Это было непросто, но очень интересно. Во многом благодаря именно Александру, его организационным способностям, азарту и темпераменту появились новые наработки: как творческие, так и технические. За несколько лет нам удалось воплотить в жизнь десятки проектов. В основном это каменные интерьерные работы, мозаичные полы и стены, колонны и лестничные марши, камины, столы, вазы, чаши и зимние сады. За первый, выполненный в камне ландшафт, на конкурсе ландшафтного дизайна в Москве даже взяли первое место. Много было сделано интересного, много опробовано.

Именно там я понял, насколько важно работать в связке с архитектором. Именно через представление всей структуры пространства помещения, внешнего вида здания, окружающей его среды только и можно вывести концепт общего решения, и уже потом проработать все детали интерьера и экстерьера до предельных мелочей, всё привести к конкретным чертежам и точным размерам. А ведь до тех пор мне не приходилось смотреть на искусство через призму математики и расчётов. Хорошо зная о пропорциях, я никогда ранее не погружался в эту тему основательно. Наверное, уже теперь я бы пошёл учиться на архитектора, ведь именно с него всё и начинается.
С большим воодушевлением я был погружён в новую жизнь. Всё как будто само собой выстраивалось, нужно было только успевать. Многие идеи нашли своё воплощение. Там у нас появилась «блочная» мозаика. «Руинная мозаичная техника» словно случайно вышла за рамки плоскости и обрела формы объёмные, превращаясь в структурные элементы. Мозаика перебралась на мебель, каменные скамьи и диваны, очаги, камины и печи, уже стала самой структурой, конструкционной композицией.
Вот с каким удовольствием я в Москве работал, точно с таким же оттуда и сбежал. Родители постарели, требовался уход. Была и ещё одна причина для переезда — усталость от такого образа жизни. Этот мир не мой совсем. Едешь в одну сторону полдня навстречу с заказчиком, архитектором. Не доехал, пробки. Возвращаешься обратно. Завтра всё сначала. Как они там живут? До сих пор вспоминать трудно. И они при этом зарабатывают, успевают ещё что-то делать и даже отдыхать. А я так и не научился.

— Сергей Викторович, вы уже сказали про храм Христа Спасителя. Насколько я знаю, центральную часть монументального панно вы выполнили в Зале церковных соборов. А это 12 апостолов площадью почти 60 квадратных метров в технике флорентийской мозаики.
— Эскиз мозаичных панно для храма Христа Спасителя создал Борис Павлович Неклюдов, большой профессионал, известный в советские годы художник-монументалист. Сама площадь предстоящей работы была 10 на 10 метров. Многофигурная композиция, да, 12 апостолов. Это было центральное панно Зала церковных соборов, где общая площадь мозаичных работ, включая окружающие стены, составляла 400 квадратных метров.
Почему доверили работы нам? Уже всех тонкостей не помню. Наверное, наши предыдущие работы, монументальные панно каким-то образом засветились, Юрий Лужков про нас знал, тогдашний мэр Москвы. Уважаемые люди обратились с предложением, мы дали согласие.
С одной стороны, работать нам было несколько легче, потому что присутствовал автор проекта. Мы просто оговорили всю необходимую гамму цвета и особенности графики. Это гораздо проще, чем самому строить композицию, во всём сомневаться. Но, с другой стороны, на всю работу отводилось лишь два месяца. Представляете? 11 месяцев делали панно размером 72 квадратных метра, а здесь 100. Правда, фактически мы выполнили только 60, самые сложные. Пустые одноцветные фоны потом доделали другие.
Знаете, можно долго рассказывать про особенности работы в такие сроки. Были сложности, когда рисунок с бумаги переносили на каменные плиты, когда стыковали, случались жуткие искажения. Помню, один квадрат не состыковывался со следующим, но их требовалось как-то свести. Бывало, ты там с карандашом по козлам лазил, чертил, рисовал, потом спускался и бежал смотреть, что получилось. А так как делал это тонкими линиями, расстояние большое — ничего не видно. И этот момент тоже был очень сложный.
Каждый из нас ведь понимал, что мозаика десятилетиями должна оставаться непоколебимой и выразительной. Это же образы святых. Цвет не должен путаться, нужно учесть линии, пластику... Много нюансов. И сколько сил! У нас же плотная сгонка камней. В перчатках работать невозможно — пальцы в кровь стирались.

— И тем не менее уложились в срок.
— Успели. 20 дней оставалось до сдачи, когда у нас появился необходимый для работы картон в натуральную величину, начали сразу в ночь и закончили через 17 суток, так требовали обстоятельства...Теперь и самому не верится.
Свой труд мы так и не увидели в окончательном виде, потому что полиэтиленом всё закрыли. Внутри храма же одновременно шли другие работы. Всё было уставлено строительными лесами. Опять же дым от сварки, пыль кругом. В одном месте отсыпали, бетонировали, в другом уже стояли роскошные кресла под полиэтиленом. И, несмотря на это всё, художники расписывали фрески. В общем, работы хватало и бетонщикам, и монтажникам, и укладчикам плитки, и электрикам...
Благодаря тому, что я задержался в Москве не на два месяца, а на шесть лет, обрёл новые навыки, научился видеть жилую среду глазами архитектора. Москва стала для этого хорошей школой. Она действительно изменила всё в моей жизни. Здесь я во второй раз женился, родился сын.
Вернулся в Майну вместе с семьёй. И вернулся, как оказалось, в пустоту. Завод закрылся, оборудование растащили по каким-то мастерским. Мрамор добывать почти перестали. А мозаика тянет за собой и не отпускает. Она была тем единственным, что можно было пытаться делать в этих условиях. И так я стал пробовать, делать что-то из того, что можно было сделать «на коленке», получались изображения, которые позволяли выражать свои мысли и переживания. Художник же, когда картины пишет, не задумывается, как правило, для чего он это делает. Просто делает то, что не может не делать. Так и с мозаикой. Я пытался представить, как она должна выглядеть, если исключить сложный технологический процесс, где взять материалы, на тот момент совершенно не понятно какие. Выручили степи и дороги. Стал поднимать каждый камень, торчавший из травы. Плитняки и сланцы, мергели и алевролиты, доломиты и известняки...

— Ваши работы как картинки из прошлого. Как приходят темы?
— Трудно отвечать на такой вопрос. Выбор образов во многом зависит от внутренних трудностей, от неустройства. В юности я рисовал тех людей, с которыми хотел бы жить, общаться и дружить. Уже в ту пору появилась своеобразная стилизация в изображении лиц и фигур человека, где пластика линий и многие детали подчинялись наивному представлению о внутренней гармонии. Наверное, отчасти это происходило по той причине, что я ещё не умел рисовать натуралистично. Потом научился, а спустя многие годы вернулся к своим «началам». Я пытался создавать среду, которая для меня понятна и значима.
За 20 лет в подвальчике было сделано около 280 работ. Для художника это совсем не много. Некоторые проданные панно я повторяю, пытаясь сохранить рисунок, общую схему, но их нельзя назвать копиями — разбивка на камни, на составляющие элементы в любом случае разная. Равно как и цвет камня. Можно соблюсти лишь общий колорит.
В мозаике среднего размера примерно 500 камней. В одной из последних работ их оказалось 1048. На одну мозаику уходит примерно две недели. Хотя многое зависит от размера и детализации. Ускоряется процесс, когда работа на столе перед тобой лежит, и ты сверху её всю видишь. А если она крупнее среднего — полтора на полтора метра, возникают перспективные искажения, приходится работу постоянно ставить на пол, чтобы видеть, какие требуются правки. Здесь я всегда завидую обычным художникам, ведь пишут они красками стоя или сидя, глядя на картину в вертикальном положении. Каждый мазок они способны разглядеть в общей композиции, каждый штрих можно увидеть глазами зрителя.

— Интересует кухня: вот лежит перед вами куча камней, готов рисунок, и с чего вы начинаете?
— Совершенно точно не с двух разных мест, потом состыковать будет сложно. Как правило, начинаю с самого главного — с лица. Подбираешь камни: этот сюда подойдёт, этот сюда. Весь рисунок подчинён камню. Он словно сам говорит, что нужно делать. А так как рисунок специфический, адаптирован под резку камня, я в этом погряз и не могу рисовать иначе, любое изображение — в виде пятен различного размера.
 Григорий Степанович Краснов, замечательный художник из Абакана, мне как-то сказал: «Сергей, совсем не понимаю, как так можно рисовать, у тебя всё какими-то лепёшками изображено». А у меня действительно к тому моменту, к 1994 году, когда принимали в Союз художников Хакасии, уже выработалась такая техника рисунка. Он у меня отчасти связан с какими-то прошлыми цивилизациями, культурами. Даже постройки, дома, появляющиеся в панно, — не те, которые меня окружают. Много женщин в моих образах. Для меня они все самые красивые, как без них можно обойтись? Объяснить сложно, но есть темы, которые словно мной управляют.


Природа — это какое-то чудо!

— Ваш подвальчик напоминает музей-мастерскую. И все эти древности найдены в Хакасии...
— Вы знаете, это получается само собой. Пробегаешь по степи: тут кости, там куски ломаного камня, пласт отвалившийся от скалы. Всматриваешься, думаешь, как это всё удивительно потрескалось, рассыпалось. В следующий раз привлечёт внимание кора на дереве. Аж дух перехватывает! Природа — это какое-то чудо! Но всё домой ведь не притащишь, берёшь с собой фотоаппарат. За эти годы скопились сотни снимков. Все они невольно отражаются в работах.
 Не следует забывать про ещё один момент. Когда многие пытаются усовершенствовать рабочий процесс с помощью современных технологий, я, наоборот, стараюсь всё упростить. У меня два камнерезных станка, куча инструментов, включая самые простые, молотки да стамески... Недавно освоил болгарку, позволяющую работать в воде. Без использования воды камень зачастую страдает, не выдерживает повышающуюся температуру при обработке на воздухе. 
Всегда в каменном изображении решаю одну задачу —картина не должна восприниматься как нечто созданное с большим трудом. Потраченные на неё усилия не в праве привлекать к себе внимания. Наверное, поэтому самые важные места отточены чётко по рисунку, а в остальных остаётся грубый камень, часто с натуральными фактурами и даже естественной природной патиной.

— Ваши работы выставлялись...
— Несколько работ отправлял для участия в выставках во Францию, Италию, Канаду, Казахстан, Москву, Питер... Собралась стопка дипломов. В салонах, выставочных галереях Москвы и Санкт-Петербурга можно ещё что-то увидеть. Тут, наверное, Галя, моя супруга, может лучше подсказать. Она вот как раз тот человек, которого можно назвать моей опорой. Она в своё время была преподавателем, учила детей рисовать в художественной школе. Все мои дети прошли через эту школу. Старший сын Антон ушёл с головой в программирование, дочь Диана теперь тоже в этой области, она видеограф, правда, давно перебралась в Италию и там занимается моушн-дизайном.
А младший сын Максим вместе со мной работает в нашем подвальчике. Как правило, вдвоём садимся в машину и, вооружённые кирками, рюкзаками, едем за камнями, чтобы отдышаться, насмотреться. Килограммов 300 в багажник накидаем, нагуляемся вдоволь. Этих впечатлений хватает на неделю.

Но в мастерской не все камни местные. Есть итальянские, выручают москвичи, присылают по необходимости, есть с Кавказа. Из местных самые интересные для меня — алевролиты. Они как пластмасса, плотные, декоративные, по большей части тонкозернистые, неплохо обрабатываются. В деле много сланцев. Они на стенах внутри нашего дома, на участке. Некоторые камни из наших степей — строматолиты. Их возраст, если верить научной литературе, — около 3,5 миллиарда лет. Теперь они местами выступают на поверхности. Это результат жизни первых органических бактерий, появившихся на планете. Местами случаются находки древнейших чешуйчатых плаунов, папоротников, ракушки окаменевшие эпохи карбона.
...Рассказ о древних находках, поверьте, получился не менее увлекательным, но эта тема — для отдельного разговора.

Беседовал Александр ДУБРОВИН
Майна