Этот мир придуман не нами

Окончание. Начало в № 81 от 30 июля

Продолжаем разговор о творчестве братьев Стругацких, который посвящён размышлению о будущем, как его видели писатели с учётом их собственной эволюции и изменений в истории, а значит, в обществе. Это так или иначе выводит на проблему утопий и антиутопий. 


Без розовых очков

Отличительной особенностью этого видения будущего является его биологическая направленность. Мир Леса в «Улитке на склоне» живёт по особым законам, в котором развитие получили не машинные технологии, а именно биологические способности и наклонности. Там выращивается готовая пища, ведутся работы по преобразованию окружающей среды чисто биологическими средствами, для выполнения черновой деятельности используются биороботы. Пример такой биологической цивилизации Стругацкие показали ещё в рассказе «Благополучная планета» из романа «Полдень, XXII век». Земляне даже далеко не сразу поняли, что на планете Леонида всем управляют разумные существа. Идея биологической цивилизации, живущей в полной гармонии с природой, привлекала авторов на протяжении всей творческой жизни. Однако, как последовательные мыслители, они не могли в этой экоутопии не различить оборотной стороны. Если мир Леониды отталкивает прежде всего чуждостью целей и жестокостью средств, то мир Леса — мир, утонувший в болоте согласований.
Мир «Улитки на склоне» в том виде, в котором он задумывался и получился в конечном итоге у Стругацких, это беспощадный расчёт с прошлым, с идеалистическими заблуждениями и «розовыми очками». Абсурдистские изломы бюрократической логики Управления содержат в себе и ассимилируют идеи Полудня. Вот только идеи эти получают куда более приземлённое — и оттого более правдоподобное воплощение. Вот сотрудник с говорящей фамилией Вандербильд рисует картину будущего: «Вырастут ослепительной красоты здания из прозрачных и полупрозрачных материалов, стадионы, бассейны, воздушные парки, хрустальные распивочные и закусочные! Лестницы в небо! Стройные гибкие женщины со смуглой упругой кожей! Библиотеки! 

Лаборатории! Пронизанные солнцем и светом! Свободное расписание! Автомобили, глайдеры, дирижабли... Диспуты, обучение во сне, стереокино... Сотрудники после служебных часов будут сидеть в библиотеках, размышлять, сочинять мелодии, играть на гитарах и других музыкальных инструментах, вырезать по дереву, читать друг другу стихи!..» Оч-чень знакомая картина… Угадывается и «Туманность Андромеды», и «Лезвие бритвы»... Однако ответ на это звучит несколько не в том ключе: «И стихи ты сочинять не будешь. Повыпиливаешь по дереву, а потом к бабам пойдёшь. Или напьёшься. Я же тебя знаю. И всех я здесь знаю. Будете слоняться от хрустальной распивочной до алмазной закусочной. Особенно если будет свободное расписание. Я даже подумать боюсь, что же это будет, если дать вам здесь свободное расписание».
И машины, те самые машины, на которые возлагалось так много надежд в «Полудне»: оказывается, они могут иметь самостоятельное значение, далеко превосходящее то, что планировали и предписывали им люди. Случайно Перец подслушивает разговор машин: они пытаются выяснить природу связи их и таких неудобных, таких мешающих в их деятельности людей. И выясняют. «Принимая существование связи как аксиому, либо они для вас, либо вы для них. Если они для вас и они мешают вам действовать в соответствии с законами вашей природы, они должны быть устранены, как устраняется любая помеха. Если вы для них, но вас не удовлетворяет такое положение вещей, они также должны быть устранены, как устраняется всякий источник неудовлетворительного положения вещей. Это всё, что я могу сказать по существу вашей беседы», — говорит логик от машинерии, подводя итог затянувшегося почти на десять лет обсуждения — от безмозглых инопланетных роботов в «Извне» (1958) до слишком разумных машин «Далёкой Радуги» (1963) и «Улитки на склоне — Управление» (1968). 

Прав, очень даже прав был неведомый нам В. Александров, когда в газете «Правда Бурятии» ещё в 1968 году утверждал: «Фантастическое общество, показанное А. и Б. Стругацкими в повести «Улитка на склоне», — это конгломерат людей, живущих в хаосе, беспорядке, занятых бесцельным, никому не нужным трудом, исполняющих глупые законы и директивы. Здесь господствуют страх, подозрительность, подхалимство, бюрократизм». И дальше: «Глупая, никчёмная жизнь будет продолжаться. До каких пор? Надо ждать. Вот придёт время... Человечество — это как бы улитка на склоне времени, она хоть и движется, но очень и очень медленно, да и куда — неизвестно». 
Если принять на веру утверждение Бориса Стругацкого, что Управление — это их метафора настоящего, то надо признать, что из такого настоящего путей в будущее нет. Но потенциал «Улитки на склоне» одним Управлением не исчерпывается. Остаётся ещё Кандид, Кандид с его экзистенциальным выбором... Будущее, к которому из настоящего, как казалось авторам, не ведёт никаких троп — это цивилизация амазонок — хозяек Леса. Можно только в очередной раз поражаться какой-то непредумышленной гениальности пророчества «Улитки», достаточно точно описавшей увиденное через «магический кристалл фантазии» феминистическое женобесие некоторых современных течений, заглянув на полвека вперёд. 

Но суть и вклад в утопические построения русской литературы здесь в другом. Вряд ли можно найти более далёкие от творческих и идеологических установок Стругацких произведения, чем творения советских «деревенщиков». Их утопия — в прошлом, мягко говоря, идеализированном быте и нравах патриархальной русской деревни. Её слом, её гибель под натиском неостановимого прогресса — тема большинства их произведений. Богатый, но косный, застывший в круговороте сельскохозяйственных циклов мир деревни — их идеал. Люди с традицией, оперирующие набором консервативных представлений и мифов, — их герои. 
Но деревенская жизнь Стругацким известна не понаслышке, не раз и не два давал убедиться в своей наблюдательности и памятливости Аркадий Натанович, проведший годы эвакуации в сельской глубинке. И вот герой, выходящий на бой против прогресса, оказывается заступником этой цивилизации. Со всеми её симпатичными и не очень особенностями. Трезво воспринимаемыми и адекватно отображаемыми. И Кандид, выходя на экзистенциальный поединок за этот деревенский мир, упрямо повторяет, не проговаривая, слова Андрея Вознесенского: «Все прогрессы реакционны, если рушится человек».


Смещение центра тяжести

Но Мир Полудня остаётся и по-прежнему является ориентиром и мерилом творчества Аркадия и Бориса. Однако центр тяжести уже лежит на совсем других историях, намного более близких авторам и их современникам. Со временем, в процессе эволюции взглядов авторов, стало меняться и отношение их к Миру Полудня. Стругацкие явно заворожены конструированием идеального мира — и в то же время как будто плохо представляют себе, что делать с его идеальностью (и настойчиво ищут основания для общественного конфликта, предписанного канонами соцреалистической литературы: представить коммунистическое будущее как арену «борьбы хорошего с лучшим»). Можно предположить, что пристальный интерес к дальнему будущему в каком-то смысле подразумевал и преодоление утопической логики (точнее всего было бы сказать, что утопическая логика разрушается здесь изнутри).

Хотя внешне всё оставалось замечательным, отдельные факторы говорили о неблагополучии, казалось бы, совершенного общества. Во-первых, некоторые представители человечества становились так называемыми Прогрессорами, то есть людьми, которые пытались на других планетах помогать отсталым цивилизациям двигаться по пути прогресса. Если поначалу земляне только наблюдали за развитием таких инопланетных цивилизаций (например, в «Трудно быть богом»), то затем в Комиссии по Контактам стали преобладать желания активно воздействовать на них. Это в какой-то мере позволило задействовать пассионарных личностей, которым было тесно в рамках благополучного мира. Внедряясь в органы власти на чужих планетах, Прогрессоры получали возможность действовать так, как не разрешалось вести себя на родной Земле. А наличие Комиссии по Контролю, своеобразной тайной полиции, которая занималась наблюдением за опасными научными экспериментами и исполнением решений Мирового Совета о запрете некоторых направлений деятельности, привело к неизбежному столкновению моральных принципов высокоразвитой цивилизации с инстинктивным желанием защиты от непонятного. Это столкновение в романе «Жук в муравейнике» завершается трагедией — убийством землянина лишь по подозрению, что он «автомат» чужой сверхцивилизации.

Наконец, в завершении трилогии о Максиме Каммерере — в романе «Волны гасят ветер», человечество разделилось на две неравные части, одна из которых — людены — получила сверхспособности и, собственно, перестала быть человеческой в прямом смысле этого слова. Таким образом, первоначальная утопическая картина будущего сменилась чуть ли не своим антагонистическим отражением. Произошло смещение акцентов на проблемы не столько идеального общественного устройства и человека в его структуре, сколько на внутренние противоречия общества: хоть идеального, хоть не идеального, например, современного авторам. Любопытно, что одно произведение Стругацких, оставаясь неизменным, проделало обратную эволюцию.

Речь пойдёт о повести «Хищные вещи века». Примыкая к циклу Мира Полудня, здесь рассказывается о земных событиях начала XXI века и рисуется, в общем-то, довольно реалистическая картина нынешнего времени. Несмотря на то, что в мире повести коммунистическое мировоззрение завоёвывает почти всю планету, страна, в которую приезжает Иван Жилин, космонавт из «Стажёров», остаётся капиталистической по сути. Написанная в 1964 году повесть была направлена против потребительской модели развития общества, в то время активно пропагандируемой на Западе. Авторы придумали множество деталей, которые поначалу воспринимались как чисто фантастические, но со временем обретали всё более и более реалистические очертания. Действительность принимала очертания фантастики — и даже авторы ничего не могли с этим поделать. Вот они, войны по периферии распадающегося Союза, — они шли не так, в них были задействованы не те силы, но общие очертания остались, пламя реальности пробивается сквозь цветное стекло фантастики. Вот подъём наркомании со всеми её «прелестями». Вот бездумное и совершенно бессмысленное веселье ради веселья... Вот индустрия щекотания нервов. Вот — поразительно! — сопровождающее всё это изобилие духовных ценностей, востребовать которые некому в мире победивших ценностей материальных: «Да это всё без денег... Личный фонд. В обеспечение личных потребностей».

Оказалось: «истина в том, что мир раскрепощённого творчества, абсолютного равноправия и неукоснительного соблюдения интересов личности имеет куда больше отношения к либерально-демократической модели общественного устройства, нежели к коммунистической или какой другой». В этом контексте Борис Стругацкий вынужден был с удивлением признать, что повесть, написанная как предостережение, приобрела черты утопии. Там отсутствуют голод, лишения, даже страдания. Как мы можем догадаться, власти заботятся и о психологическом комфорте граждан, и о политическом, работает демократия, вот только закон об иммиграции мешает всем явиться в эту благословенную страну.


Личное противостояние жерновам истории

Ещё одно странное произведение, в котором сходу не удаётся определить, утопические или антиутопические мотивы в нём преобладают, это повесть «Гадкие лебеди», написанная в 1967 году, но увидевшая свет в СССР лишь спустя 20 лет. Тем не менее она сумела стать фактом литературной жизни — через самиздат, поскольку распечатывалась и жадно читалась и матёрыми диссидентами, и людьми от какой-либо оппозиционности далёкими, просто за имя — новая вещь братьев Стругацких. По мнению одного из героев повести, Юла Голема, в наш мир пришли представители будущего человечества (официально считается, что это генетически больные люди, в народе их называют мокрецами, а некоторые литературоведы считают инопланетными пришельцами), интеллектуально и морально превосходящие нынешних людей. И пришли они для того, чтобы не допустить превращения нашего мира в будущем в нечто ужасное, что грозит уничтожением всему человечеству. С этой целью мокрецы пытаются воспитать новых строителей мира из детей, чтобы тем самым изменить будущее и предотвратить грядущую катастрофу, пусть даже ценой самоуничтожения. Таким образом, здесь обозначен путь нескольких вариантов развития мира, но оценивать эти варианты весьма трудно, потому что сами они не показаны. Мокрецы — прозрачная метафора, маги, потерявшие всемогущество, эксплуатируемые военно-промышленным комплексом... Та же научная интеллигенция, на которую возлагалось столько надежд и которая должна, верят авторы, ещё себя показать.

В центре повествования писатель Виктор Банев (чья судьба вольно смоделирована на Владимире Высоцком, дружба с которым завязалась как раз в эти годы), человек, которому тоже приходится делать экзистенциальный выбор. Он выбирает будущее, хотя ясно понимает, что в этом будущем ему, скорее всего, места не найдётся. Мотив «будущее создаётся тобой, но не для тебя», в литературе заявивший о себе гораздо позже, с появлением трилогии Толкина, прозвучал тихим звоночком и в повести «Парень из преисподней», переигравшей определённым образом мотивы «Попытки к бегству» и «Трудно быть богом». Эксперименты над историей неизменно заканчиваются в судьбе человека. И какие бы грандиозные события не происходили, судьба эта оказывается неизменно трагичной.

Одним из повторяющихся мотивов утопического общества Стругацких и из самых притягательных — стал мотив воспитания. В пору начала их творческого пути в общественной жизни Советского Союза была поставлена и достаточно широко и откровенно обсуждалась проблема воспитания Человека Будущего, человека, достойного свершений своих великих предков, но готового воздвигать новый, справедливый и комфортный мир и жить в нём. Утопическая по своей сути задача построения коммунизма к 1980 году тем не менее мобилизовала общественную мысль и вызвала всплеск активности, отзвуков которой окажется довольно, чтобы резонансные колебания разнесли в прах административно-командную систему. От Учителей Полудня к последней, уже одиночной работе Бориса Стругацкого «Бессильные мира сего», авторы пытаются понять, что же делать, ведь «ничего не изменится, пока мы не научимся как-то поступать с этой волосатой, мрачной, наг­лой, ленивой, хитрой обезьяной, которая сидит внутри каждого из нас. Пока не научимся как-то воспитывать её. Или усмирять. Или хотя бы дрессировать. Или обманывать. Ведь только её передаём мы своим детям и внукам вместе с генами. Только её — и ничего кроме».

Отдельно в утопийном ряду стоит последняя совместная работа братьев Стругацких — роман «Отягощённые злом, или Сорок лет спустя». Написанный в 1988 году, трёхслойный, он одним слоем повествует о 2020-х годах — 40 лет спустя. С одной стороны, это некая предыстория Мира Полудня, рассказ о том, как может возникнуть Великая Теория Воспитания, которая единственно и способна подвигнуть человечество в сторону улучшения морального облика отдельных его представителей. С другой стороны, главный герой этого слоя — Учитель (с большой буквы) Г.А. Носов, сторонник создания системы лицеев, в которых учат будущих учителей, терпит крах. Система пережёвывает эту идею, во-первых, а во-вторых, даже его сын, предводитель Флоры (некоторого подобия движения хиппи, паразитического нароста на обществе), не становится его настоящим последователем. В результате Носов гибнет и попадает к Демиургу, который в конце XX века ищет на Земле терапевтов, а не хирургов.
В целом мир третьего десятилетия XXI века в «Отягощённых злом», как и в «Хищных вещах века», был весьма похож на сегодняшнюю Россию (до некоторого времени). Он был более стабилен, более спокоен, сыт и доволен собой. И опять порази­тельное предвидение братьев Стругацких. В годы перестройки они откровенно пропагандировали те пути, которые, по их мнению, вели к лучшему будущему, к миру, в котором хочется жить, но не делали скидок, не предавались иллюзиям, что эти пути единственные и даже — что они проходимы. И мы с изумлением осознаём, что ход истории основан на повторениях. Что у Учителей на самом деле нет учителя, ибо история не учит. И что личное противостояние жерновам истории было и остаётся единственным достойным выбором на пути к лучшему будущему.


Пусть никто не уйдёт обиженным

Заслуживает отдельного и очень пристального изучения судьба утопических и антиутопических концепций Стругацких в пост-стругацком мире. Подобно Булгакову и Высоцкому, они оказались раздёрганы на цитаты, их идеи послужили основой для построения диаметрально противоположных по своим идейным положениям и моральным концепциям произведений.
Следует выделить идею Эксперимента, мощный концепт, развиваемый братьями как в контексте Мира Полудня — «Трудно быть богом», «Обитаемый остров», «Парень из преисподней», так называемый «прогрессорский цикл», так и в «Граде обречённом», где этот концепт реализован наиболее ярко. Материалистическое понимание истории, пронизывающее всё творчество Стругацких, отразилось и в содержании этого концепта. То, что история переменчива, что возможны многие пути развития общества, не существует единственного пути, ведущего к счастью всех и каждого, а воздействие на ход истории — задача, нравственное решение которой каждый находит сам и для себя, — стали открытием для поколений, выросших на книгах братьев-фантастов и не воспринявших контекст, в котором этот концепт появился. Именно отсюда растут корни многочисленных «попаданческих» и «альт-исторических» произведений. То, что для героев Стругацких было нелёгким моральным и интеллектуальным решением, с неизбежностью превратилось в разменную сюжетную монету у многочисленных эпигонов. Институт экспериментальной истории Владимира Свержина, цикл «Князь Вольдемар Старинов» Сергея Садова, всевозможные «Наши там» и так далее.

Как ни странно, концепция Полудня практически не нашла себе приверженцев среди авторов постсоветского пространства. Практически единственным последователем братьев выступил пермяк Евгений Филенко, с бескомпромиссной решимостью единолично отстаивающий жизнеспособность и художественную ценность идей «мира, в котором хочется жить». Его шеститомный цикл «Галактический консул» (1978 — 2020) — развитие темы мира будущего как клубка проблем, жестковатых конфликтов и последовательного осуществления идеологии землян, основанной на принципе героя Стругацких Горбовского: «Из всех решений выбирай самое доброе». Или хотя бы таковым представляющееся. Последний том эпопеи символически назван «Возвращение в Полдень», мир, в котором бы хотелось жить.

Своеобразным и очень непростым был путь братьев Стругацких в русской утопии. Одновременно с ними на волне «оттепели» такие писатели, как Георгий Гуревич, Евгений Вой­скунский и Исай Лукодьянов, Рафаил Бахтамов, Кир Булычёв, Виктор Сапарин, создавали свои образы будущего, далёкие от утопических трактатов предшественников. Их произведения получили известность. Тот образ будущего, который они создавали, имеет много общего с мирами Стругацких. Общее ощущение единства установок этих очень разных писателей при чтении и перечитывании их произведений сохраняется. Надо сказать, что хотя утопическим линиям произведений Стругацких найти параллели в творчестве их собратьев по перу и современников нетрудно, то в области антиутопии и даже социального эксперимента как такового их произведения всегда стояли особняком.

Соотношение утопических и антиутопических мотивов в творчестве братьев Стругацких значимо менялось с течением времени, с изгибами исторической обстановки и развитием их творческого потенциала. Но самым значимым вкладом братьев-писателей в развитие утопической и антиутопической литературы XX века всё же остаются бессмертные слова Рэдрика Шухарта: «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдёт обиженный!»

Владимир БОРИСОВ (Абакан),
Александр ЛУКАШИН (Пермь)

Публикуется в сокращении