Через годы, через расстоянья

Почти с самого рождения наблюдаю, как меняется мой прииск Неожиданный. Люблю свою малую родину, люблю друзей моей юности. 


Вместо предисловия

Нынче 60 лет окончания школы, но ехать туда, видеть эту утопающую не в цветах, а в грязи долину реки Балыксу? Эту грязь, текущую в Томь? Здесь нарушен водный баланс рек Камзас и Магызы. Те, кто остался жить в Неожиданном, не имеют даже чистой воды. Куда делись синие переливы реки нашего детства? Холодная, прозрачно-хрустальная, настоящая живая вода, как в сказке. 

Да, я знаю, как это случилось. Работала маркшейдером на драгах и золотых россыпях 37 лет. Рубили и губили тайгу, терялись в недрах земли, распадаясь на мелкие болотца, реки. Плакала, когда в Амурской области бульдозер вскрывал полигон для драги, собирая в огромные кучи цветущие кусты черёмухи. А я сравнивала покрытую черёмухой гору моего детства и то, что увидела в 2010 году: от подножия закиданную дражной вскрышей, прочно заросшую чапыжником, который давно вытеснил черёмуху. Был раньше в СССР закон, он запрещал старателям брать лицензии на места, где есть хорошие дороги, градообразующие поселения. Драга не могла подойти к населённому пункту ближе 500 метров. А сейчас? И концов не найти. Может, нужно брать пример с Китая и Монголии? Они по большей части не трогают золотые россыпи, давно поняли, что губят экологию, и ввели жёсткий закон. Правда, на нашей территории китайцы работают без правил... 


Дорогами времени

Теперь дети из родительского дома уезжают, и это процесс, похоже, необратимый. Приезжают к старикам с огородом помочь, «отметиться». Хорошо бы встретиться с друзьями детства: поговорить, вспомнить, как в войнушку играли, как пацаны за девочками пытались ухаживать — нарвав побольше крапивы, догоняли, стараясь побольнее ужалить... Только многие уехали далеко: кто на Камчатку, кто за Урал, кто-то вообще за границей оказался. И теперь даже ради родителей не приезжают. А старики надеются, ждут: вдруг кто-нибудь навсегда вернётся… По всей России так. Но как детей осудишь? Не хотят они от весны до глубокой осени преодолевать лужи, когда ноги в вечных резиновых сапогах разъезжаются по глине. Да уже и родительских домов почти ни у кого не осталось в Неожиданном, и стариков почти нет: кто умер, и дом заколоченный стынет, а кто уехал, и изба обрастает лопухом да крапивой. А если кто на дрова купит, то на том месте долго пусто, пока не зарастёт оно ивняком да молодой порослью, а так — словно дыра от вырванного зуба.

Только мы наш прииск другим помним. И клуб был, и чуть не каждый день новое кино показывали, и библиотека прекрасная, и её хозяйка Мария Александровна принимала нас здесь как долгожданных гостей. А если ей покажется, что книгу сдаём, не прочитав, могла заставить рассказать, что и как поняли, а то и объяснить, почему эта книга нам необходима для взросления. Теперь понимаешь, что взрослые, все без исключения, никогда не отмахивались ни от нас, ни от наших детских проблем. Наверное, ещё и потому, что жил прииск обособленно, дорог к нам не было, самолёт же так мал и лёгок, что Таштып его принимал очень редко — из-за степных ветров Хакасии. Летом добирались по Томи на лодках, со станции Усть-Бюрь, а до неё поездом из Абакана. Зимой же по зимнику автомобилем.


Ягода-малина

Не приживались у нас ни плохие люди, ни лихие. По крайней мере нам, детям, разрешалось и до ночи играть, пока не наиграемся, и в лес ходить не запрещал никто. А малины в те годы, после большого пожара, было в тайге много — крупная, сизая, аромат лесной такой ядрёный! Правда, в ней и червячков беленьких заводилось несметное количество. Так и наедались мы малины, считай, с белком, в тайге до отвала, до головной боли. Это сейчас знаем, что малина давление поднимает, а тогда просто не могли удержаться от соблазна. Смородина чёрная и красная — тоже была в те годы в изобилии, это потом, когда поезда в наши края ходить стали, повадились её варварски ещё зелёной срывать городские. А в те годы наши люди ждали, когда ягода сладкой станет и чёрной. Во многих семьях заполняли осенью бочки красной смородиной и засыпали сахаром. Малину сушили на капустных листах, и зимой, уютно устроившись почитать, мы грызли лепёшки из сухой малины. И сколько бы ни заготавливали, к Новому году они обязательно заканчивались.

А грибы? Поднимешь мох на вздувшихся бугорках, а под ним… До 18 штук насчитывали стоявших в ряд, почти одинаковых по размеру груздей. Лохматые, с жёлтым молочком на срезе. А посолят мамы с чесночком, укропом, еле дождёмся, когда можно будет попробовать. Макали лохматенькие в свежую домашнюю сметану... Больше сорока лет прошло, но не думаю, что кто-то из нас пробовал за эти годы блюда из меню наших мам. Грузди есть, да пушисты не так, и сметана из супермаркета, а значит, и вкус другой, не тот, что в детстве.


О летающих и ползающих

Неожиданный наш стал совсем маленьким и стоит на отшибе и от железной дороги, и от дороги, что строят из Кемеровской области в Хакасию. Тихо на прииске. А раньше вечером и репродуктор на столбе играл, и девчата пели. Под баян у клуба танцевали: прямо на волейбольной площадке. Пыль столбом! Черёмуха зацветёт на горе, в палисадниках, по берегам Магызы с Камзасом — тепло, а запах прямо с ног сбивает. Танцевать хочется. Возле клуба света нет, а луна и звёзды для чего? В клуб каждый день нельзя, да и в разрешённые дни только до 12 ночи. Бывало, уйдёт тётя Стюра Леонтьева, завклубом, оставит за себя уборщицу тётю Зину Путинцеву (отчества не помнятся, мы в те годы без них обходились). И тогда тётю Зину не надо выводить из себя: ведь если шейк там или твист кто-нибудь из приезжих захочет изобразить, все танцы по решению тёти Зины на этом и кончались. Выгонят нас из клуба, и ведь выходили мы без всяких возражений: не принято было дерзить техничкам хоть в школе, хоть в клубе. И тогда друг баян выручал. Туфли в те годы были на кожаных подошвах, стирались они до дыр за неделю на волейбольной площадке: тут уж и твист, и шейк, кто во что горазд. Дальше улицы не выгонят.

Ближайшим домам летом спать не давали — нас ругали за баян, но частенько земляки просыпались и от визга: по поводу летучих мышей. Считалось, что ночью они в белое вцепиться могут, кружили же эти создания часто и по нескольку штук, а капроновые белые кофточки были в моде. Кстати, о моде. Все вдруг стали ремешки к часам делать из змеиных шкурок, а в нашей тайге гадюки имелись в изобилии. Перед тем, как на ремешки пойти, эти змеи с вырванными зубами приносились нашими затейливыми мальчиками в клуб. Представьте ужас девушки, когда из-за пазухи партнёра во время танца высовывалась аккуратная головка гадюки, да ещё скользящее в твою сторону извивающееся тело. Но если кто-то просто визжал, то были и такие, что падали в обморок. Танцевали на улице, и гадюка, пока партнёр пытался свою даму в чувство привести, нахально сбегала. Она наверняка уползала на многие километры после таких пыток, но считалось, что затаилась в сквере у клуба, и девочки боялись. А парни придумывали всякие истории, мол, змея, возможно, в клубе под полом, а то и под сиденьями живёт. И стало страшно ходить в кино в босоножках, хотя все знали, что гадюка без зубов. А если ещё довелось видеть в глубине скал по весне шипящий клубок, змеиную свадьбу, то и представляешь, как все они к тебе в темноте подползают. А мальчики наши думали, наверное, что мы в них влюблены до смерти: сидишь и пошевелиться боишься, пока кино не закончится.


И это было счастьем

Быстро лето пролетало. Набегаться не успеешь, а тут покосы, редко кто в детстве косить не умел, но если не косить, так сено грести надо. Коровы были почти у всех: война не забывалась, и с кормилицами расставаться не спешили. А там и ягода поспевать начнёт, грибы пойдут. И не столько родители на заготовки отправляли, сколько мы сами с радостью бегали в лес, особенно по грибы, так как не было большего счастья по пути домой — разложить у лесного ручья маленькие отборные, беленькие, пушистые, чудо какие красивые грибочки и отмывать их от хвоинок, запутавшихся в лохматой опушке груздей, прилипших к шапочкам подосиновиков, волнушек, подберёзовиков.

А грибы пошли, значит, скоро в школу. На каникулы летние уходишь, кажется, что никогда больше за парту не захочется, а к сентябрю соскучишься. Кажется, прииск маленький, видишься со всеми, но 1 сентября — как на праздник. И повзрослеешь ещё на один класс. До 18 лет так хочется, чтобы всё осталось позади: и школа, и родители. Это сейчас представишь наш Неожиданный, особенно зимой, и так в груди защемит. Носится там между гор стылый ветер, переметает снег, обтекает редкие дома. И вдруг заплачет, застонет где-то на задворках, вспоминая, что жили тут люди, много людей, старались, работали, звенели голоса ребятишек. Была жизнь...


Ветер перемен

В сентябре случались незабываемые дни бабьего лета, когда тайга утром на солнце серебряной кажется. Пауки заплетут её своей паутиной, а влага под солнцем всеми цветами радуги переливается. Такое впечатление, что тысячи ткачей ночью старались нарядить к утру землю в умопомрачительный наряд.
А вот зимушка-зима как положено наряжала. Сначала выпадет так любимый нами, детьми, первый снег. Вот он только припорошил землю, спрятал осеннюю грязь. Белое покрывало ещё порвано кое-где здоровенными лужами, но уже как чиста и красива земля! Бывало, снег падал сухими и крупными хлопьями, шуршал, как бумага, просыпаясь через иголки пихт. Так у нас в классе за печкой шуршала мышка, названная Василисой Прекрасной за смелость, вернее, мышиную наглость и светловатый окрас. Употребив кусочек сала, принесённого добрыми самаритянами, чаще всего мальчишками, Василиса до конца урока шуршала бумажкой, пытаясь найти в ней ещё что-нибудь съедобное. Шуршал и снег. Или из-за низкого серого неба, или из-за первого снега, когда белизна ещё не победила, пихты казались голубоватыми... 
Морозы были в те годы злющие, до минус 45 доходило. Плохо, если в каникулы, но когда из-за мороза освобождали от уроков, случалось настоящее счастье. И, выспавшись, мы бежали кататься на санках. Привязывали их друг к другу, составляя из санок поезда. Одному падать не интересно, но когда поезд переворачивался, заваливалась настоящая куча мала. И это был ещё один миг абсолютного счастья.

Снегу выпадало много. Зимой чаще всего ходили по селу снежными туннелями, дороги чистили бульдозером. Двери в сенях у многих открывались внутрь, чтобы можно было выйти через дверь, а не лезть через чердак. Ещё из детства помнятся метели: они за ночь наметали огромные сугробы, так что до школы не сразу доберёшься. А вот засыпать под плач ветра было хорошо и уютно: ты укрыт в родительском доме не только от метели, но и от всего, что тебе может быть угрозой. Знание на уровне инстинкта — это так и никак не может быть иначе. Это, наверное, и есть счастливое, ничем не омрачённое детство.

Мы выросли из Неожиданного, ушли в другую жизнь. Прииск, нет слов, жалко, но разве хотели бы мы прожить в нём все эти годы? Да и зачем оборачиваться? К телогрейкам возвращаться? К лампам керосиновым? Сейчас, наверное, и представить нельзя, что в 23.45 свет мигнёт, а ровно в 24.00 погаснет. Если хочешь при электричестве лечь спать, несёшься из клуба как ракета. Скорее всего, сегодня электричество в посёлке есть всегда, но телефонной связи нет, это мне известно. Неожиданный отжил своё, и вся эта жалость, что томит меня, зряшная? И жалею я не прииск, а ту жизнь, что прошла в нём? Да, родительского дома нет. Но не дом, наверное, главное, а наши горы, наша тайга, наша память о людях, что жили в Неожиданном. И это не исчезнет. Это и есть наш общий родительский дом. А дети, они всегда, как птицы, разлетаются из своих гнёзд. Но всё-таки очень хочется, чтобы наши сёла не умирали! А возродились уже на новом витке цивилизации. Сбудется ли мечта?

Лариса ГУЛИМОВА-ЧЕРЕПАНОВА
Орджоникидзевский район