Ирина Кидиекова: «Важно разбудить в человеке душу»

№ 241 – 242 (23848 – 23849) от 20 декабря
Отдавшая себя служению музам, эта женщина стала душой Хакасии. Отдавшая себя служению музам, эта женщина стала душой Хакасии.

…Ну, конечно, так запахнуть плед может только марсианка, наверное. Там, где другая собирала бы и тянула в узел, сама сбиваясь в комок, она лёгким и невесомым — как художник — движением кисти легко накидывает его на плечо. И плед ложится, как прирученный барс, элегантно, красиво и необычно. Потому что сама она — необычна.


Ирина Кононовна Кидиекова — искусствовед, кандидат исторических наук, известный в Хакасии человек, автор научных трудов, наставник множества людей из самых разных сфер — художников, политиков, учёных, журналистов… Её небольшая квартира на восьмом этаже высотного дома стараниями самой хозяйки превращена в изящную французскую шкатулку, в которой много жизни, света, искусства. И именно здесь, возле высокого окна, из которого вместо Абакана можно увидеть Париж, Санкт-Петербург, Афины, Древний Рим — это точно, я сама свидетель этого простого волшебства, она впервые рассказывает постороннему человеку о своей жизни. Жизни, которая не была цельной дорогой, признаётся сама Ирина Кононовна.
Как-то так получилось, что эпизоды её биографии имеют достаточно чёткие границы, как цветные стёклышки в калейдоскопе. Сегодня, затронутые воспоминаниями, они складываются когда тревожно, когда причудливо и замысловато, когда, согласно воле творца, по-настоящему прекрасно.

Наш народ владеет богатой историей

— Мои родители были учителя. Мама, Нина Гавриловна, учитель начальных классов, папа, Конон Николаевич, был, как сказали бы сейчас, универсальным педагогом — преподавал математику, труды, даже пению детей учил. Любимой его песней была украинская «Ой ты, Галю, Галю молодая...». И её пела вся школа, и сейчас многие, кто жив и учился у отца, могут исполнить её от начала до конца, — улыбается Ирина Кононовна.
Предки её отца и матери принадлежат к тем родам, что пришли в своё время в эти места через Кузнецкий Алатау. Легенды, истории и воспоминания об этом сохранены в долине Кюг, куда привели Иней-тас (Каменная старуха) и её муж Апсах-тас своих людей, выбрав эту землю для жизни.
— Я была первым ребёнком в семье, появилась на свет 26 января 1941 года. Потом, из-за путаницы со свидетельством о рождении, меня записали в метрике с 1943 года. Так я стала на два года моложе, и мне это нравилось, — вспоминает Ирина Кидиекова.
Через пять месяцев началась Великая Отечественная война, всех мужчин призвали защищать Родину. Как и многие, ушёл на фронт отец только что появившейся на свет девочки.
— У меня немного воспоминаний из того времени осталось. В Казановке жила моя бабушка по маме, Прасковья Лаврентьевна Кызласова (двоюродная сестра Романа Афанасьевича Кызласова, отца известнейшего хакасского историка и археолога Леонида Романовича Кызласова. — Е.А.). Я была её первой внучкой, и знаю, что мы выживали благодаря бабушке. Ещё она собирала всю жизнь этнографические экспонаты и сдавала их в музей. Часть её вышивок и какую-то одежду забрал Александр Адрианов в Минусинский краеведческий музей. В 1957 году она привезла коллекцию старинных медных вещей в Хакасский краеведческий музей. Всё это отдавалось совершенно бескорыстно, даже имени бабушки как дарительницы на этой коллекции не указано. Я обращалась к руководству музея, чтобы на предметах было указано, что они подарены моей бабушкой, но пока ничего, к сожалению, добиться не удалось.
Хочется, чтобы было справедливо. Мои родные прожили нелёгкую жизнь, но всегда стремились к тому, чтобы наш народ осознавал, что владеет богатой историей, культурой, чтобы хорошо жил на земле, но душой стремился к высокому.

«Он не стоит твоих слёз»

— Вообще история моей семьи достаточно замысловата, и поэтому в детстве, до поступления в университет, я всегда чувствовала себя немного отринутой от общества. «Враги народа» были со стороны мамы, со стороны папы моя бабушка Ликпэ, Александра Георгиевна — двоюродная сестра Степана Майнагашева, а мой двоюродный дед со стороны отца — знаменитый Хыйлаг Кидиеков, бывший правой рукой атамана Соловьёва. Ему чудом удалось избежать расправы красногвардейцев. И он скрывался в Туве. Хыйлага увековечил Михаил Кильчичаков в пьесе «Всходы» в 1930 году, его играл наш знаменитый актёр Алексей Щетинин. Сам же Хыйлаг, рассказывают, бывал в Хакасии, приходил тайными тропами. Под Кызласом, откуда родом мой отец, есть такие места, где ветви елей переплелись и опустились на землю, как шатры, — и зверя скроют, и человека спрячут. Там мой двоюродный дед встречался со своими близкими, а потом возвращался в Туву. Я искала место, где Хыйлаг похоронен. Пыталась найти свои корни и спрашивала многих, живущих там, работала с Диной Аюн, она журналистка, сейчас депутат. Только три года назад мне принесли весть, что мой дед похоронен на перекрёстке четырёх дорог, которые идут с севера, юга, востока и запада Тувы. Но сама я не видела этого места.
Конечно же, его биография сказалась на моей семье. Добавлю, что роды Кызласовых, Майнагашевых, Кидиековых были богатыми. То есть богатыми по хакасским меркам: много скота, работа с утра до ночи. В двадцатые-тридцатые годы все семьи из этих родов за редким исключением подверглись репрессиям. Моего отца репрессии «догнали» уже после войны. Он был ранен, но вернулся живым. В родном Кызласе, разобрав отцовскую усадьбу и используя этот строительный материал и другие свои средства, он построил двухэтажную школу. Но преподавал в ней немного. Из-за биографии родственников его уволили. И арестовали бы, но он также успел уехать в Туву. Тогда так поступали многие хакасы, даже имена меняли на тувинские.
Я помню, как мы с мамой и сёстрами Ритой и Раей ехали на телеге из Кызласа опять в Казановку. Получилось, что наша семья была разлучена по политическим мотивам. Папа жил в Туве, изредка приходили письма. Вернулся он только после смерти Сталина. Помню, все тогда плакали, переживали ужасно. Я тоже попыталась всплакнуть, но папа меня быстро поставил на место. «О таком человеке не стоит плакать», — сказал он.

Я стала сама по себе

Ирина Кононовна задумывается на мгновение, потом, будто повернув калейдоскоп воспоминаний под другим углом, продолжает:
— Это всё не прошло и уже не пройдёт. Я всегда чувствовала себя здесь немного чужой, будто я нахожусь в этой стране в эмиграции. И училась я хорошо, и читала много: о, какое это было наслаждение — книги! Другой мир, красивые люди, отношения. Читала я классически — когда отключали свет, забиралась под одеяло с фонариком и продолжала читать, пока книга не заканчивалась. Умения вести хозяйство, приготовить себе даже незамысловатую еду у меня не было абсолютно, и сейчас нет. Почему-то не прижилось. Видимо, родные в своё время отступились от меня с хозяйственными заботами, и я сосредоточилась на учёбе. И в коллектив школьный я всегда вписывалась с трудом, была необщительна. Казалось, этот мир не принимает меня. Подтверждение получила, когда переехала из Казановки, где была семилетняя школа, в Аскизский интернат. В девятом классе всех стали готовить к поступлению в комсомол. Помню, нас повели в райком, всем вручили значки и комсомольские билеты, а мне нет. Сказали (и это так больно для меня прозвучало): «Какая ты комсомолка, у тебя вся родня — «враги народа». Так хорошо это помню. Тогда я отстранилась от одноклассников, учителей — все дети были комсомольцами, а я… Не такая. Я стала сама по себе...

Жареные макароны и «Ригас модас»

Её вынужденная замкнутость, оторванность от реальной жизни и продиктовали девочке будущую специальность.
— Мне показалось, что раз в современном мире я чужая, значит, моё место где-то не здесь. Где же? Может, древние языки и история помогут разобраться в этом?
Окончив школу в 1957 году, Ирина Кидиекова легко поступила в Томский университет. Там на факультете филологии была кафедра древних языков, руководил которой профессор Лев Дмитриевич Тарасов, известный российский научный деятель, в прошлом заместитель директора Ленинской библиотеки, ректор Высших государственных литературных курсов, оказавшийся в Сибири за то, что не отказался от репрессированной дочери. Огромный багаж знаний, дворянская интеллигентность, умение заинтересовать студентов — он был великолепен, и студенты обожали своего профессора.
Ирина погрузилась в мир древней филологии с огромным интересом. Латынь, древнегреческий, древнерусский, палеография — для кого-то сложность неимоверная, а ей давались легко.
Эта удивительная женщина вообще ставит знание языков на первое место. Не говоря про распространённые английский и французский с немецким, ещё и индийский учила по Интернету, знает китайский, финский.
— Но сказать, что я знаю много языков, было бы неправильно — я могу общаться на многих языках, и это несложно, если разбираешься в древней филологии.
Жили тогдашние студенты коммунами, все бытовые проблемы решали сообща, убирали и готовили по очереди, и если с уборкой Ирина справлялась, то с готовкой что-то пошло не так…
— У нас старостой комнаты была Люда Красуцкая. Ей было 19 лет, и она казалась нам очень взрослой. К тому же в руках у неё всё горело — всё умела делать, училась на совесть. А уж готовила как хорошо! Она и распоряжалась, что будет сегодня готовить дежурный. Пришла моя очередь, и Люда сказала, что на первое нужно приготовить рассольник, а на второе пожарить макароны. С рассольником я худо-бедно справилась, вспомнив, как варились хакасские супы. Но вот на макароны меня уже не хватило. Я, конечно, их пожарила, — улыбается Ирина Кононовна, — но вот о том, что их предварительно ещё нужно отварить, я и не знала. В результате я больше не готовила, мне позволили только помогать закупать продукты.
Но это совсем не значило, что девушка была неумехой, просто с приготовлением пищи насущной «диалога» не получилось. А вот сделать что-нибудь нужное, красивое, даже изысканное, она смогла с первого раза без всякой подготовки.
— В университет я приехала в школьном платье — тогда многие так ходили. Но морозы в Томске наступают быстрее, чем в Хакасии, и очень рано выпадает снег. Тёплых вещей у меня не было особенно, зимнего пальто — уж точно. А Люда Красуцкая всегда покупала журналы «Ригас модас» — они тогда только начали выходить, и там были фотографии невиданных моделей с выкройками. Мне понравилось одно пальто из ткани в полоску — очень элегантное, необычное. Узнала, что нужно для пошива такого пальто: ткань, подклад, нитки. Стипендии — 220 рублей старыми — хватило на необходимое.
Попросила у Люды швейную машинку, сделала выкройку, точно выкроила детали 44-го размера, наживулила, примерила. Потом я узнала, что шить из ткани в полосочку очень трудно, нужно, чтобы везде всё совпало. У меня это почему-то получилось легко. Я не боялась, мне нужно было пальто — и я хотела именно такое.
Так получилось, что за один вечер я сшила себе очень сложное пальто. Наша староста потом просматривала все шовчики, все стыки и хвалила меня. Вообще, все были страшно удивлены: ну как так, человек ничего не умеет, и вдруг шьёт сразу пальто и справляется с этим на сто баллов. Но так я научилась шить, и потом это умение выручало меня всегда.
В Томском университете Кидиекова отучилась три года. Ей пришлось уехать по личным причинам:
— Мне вновь указали, что я иная. И вновь в очень грубой форме. Один молодой человек, сын достаточно высокого начальника, тоже из Хакасии, кстати, поэтому фамилию его я говорить не буду, начал преследовать меня, оскорбительно себя вёл. Он страшно меня ненавидел, и тогда я не могла понять причины. Думаю, это происходило потому, что я была хакаска, а этот мальчик не любил мой народ — тогда это тоже встречалось. Три года это длилось, потом я не выдержала, забрала документы и вернулась на родину. Закончила филологический факультет в Абакане.

Я вернулась в свой город, знакомый до слёз

Но поиски себя, конечно, ещё не были завершены. Если она не такая, как все, значит, должно быть в мире место, которое ждёт, где ей окажутся рады все люди?
— Я решила ехать в Ленинград, поступать в институт живописи, скульптуры и архитектуры имени Ильи Репина. Ныне это академия художеств. И поступила… Впрочем, я поняла, что нашла своё место, едва приехав в Ленинград, а учёба ещё укрепила меня в этой мысли. Мне был нужен этот город, а я оказалась нужна ему.
Моим научным руководителем была Анна Петровна Чубова, известнейший искусствовед, специалист в области древнегреческого и древнеримского искусства. Я со своим знанием латыни и древнегреческого была у неё студенткой номер один. Много ездили в экспедиции, раскапывали древнюю Ольвию — это античная греческая колония, которая располагается в Николаевской области, около села Парутино. Помню, мы с аспирантом из Сирии, Халедом, очищали огромную ойнохойю (греческий сосуд для вина очень больших размеров. — Е.А.). Больше месяца копали его, собирали маленькие сосуды, склеивали осколки, читали надписи. Море, юг, лето, счастье, интересное дело, друзья рядом — какое же это было счастливое время!
И тут глаза Ирины Кононовны становятся печальными:
— Мой друг Халед али Асаад, с которым мы полтора месяца провели внутри греческой ойнохойи, руководил музеем Пальмиры. В августе 2015 года его зверски казнили боевики «Исламского государства» (эта террористическая организация запрещена в России. — Е.А.). Они пытали его, чтобы известный археолог рассказал, где спрятано золото Пальмиры. У него было одиннадцать детей. Когда Михаил Пиотровский сообщил это страшное известие, я испытала шок. Я плакала, вспоминала, каким он был весёлым, как мы, окончив работу, ходили в Парутино, забирались в сады за спелыми фруктами, виноградом. Мы были молоды и прекрасны…

Госпожа Гоген

Так Ирину Кидиекову называли скульпторы и художники — за тропическую яркость её нарядов, изысканность образа, восточную сдержанность и терпение. Как получилось, что она стала натурщицей, расскажет она сама — и это будет ещё один кусочек яркой мозаики, тёплой, как сама жизнь.
— В Художественном институте учились люди разных национальностей — европейцы, азиаты, африканцы, и все были очень дружны. Моим хорошим приятелем был негр Винсент, сын последнего короля Ганы. Мама у него была француженка, он часто ездил на её родину и привозил нам парижские журналы мод. Для меня было огромным наслаждением шить себе наряды по французским лекалам. Я такая была яркая, шила себе роскошные просто костюмы, моднейших тогда юбок в стиле «банан» у меня было, наверное, с десяток.
И вот однажды мы с лиловым Винсентом стояли у окна. Я сшила себе платье в духе Пита Мондриана (голландский живописец, абстракционист. — Е.А.), состоящее из графических линий, где тоже было много лилового цвета, и мы смеялись и ели лиловые пряники.
Именно там и такую — вызывающе яркую, будто райская птица, невесть как залетевшая в дождливый бледный Питер, — увидел Ирину декан скульптурного факультета Михаил Аркадьевич Керзин. Он прошёл мимо, потом вернулся, остановился и сказал вдруг: «Как вам к лицу этот лиловый пряник!» — и пригласил девушку в скульптурную мастерскую.
— С тех пор я стала очень востребованной натурщицей. Все хотели меня ваять, писать, потому что я была терпелива, могла долго держать форму, позу. Все азиатские и северные образы тогда писали и лепили с меня, я позировала на оленях, конях, слонах — да на чём только не приходилось позировать! Очень много было работ — где-то они хранятся, но те, что были подарены мне, к сожалению, утрачены. Только в нашем национальном музее хранится бюст, исполненный нашей знаменитой землячкой Ириной Карачаковой-Картиной. Она меня много лепила.

Елена АБУМОВА

(Окончание следует)



Просмотров: 1161

Загрузка...